Антон Орлов 
Сильварийская кровь

Аннотация

Студент Марек Ластип, приехавший в маленький городок неподалеку от гибельных сильварийских лесов, и вообразить не мог, что в результате случайной ссоры с могущественными темными эльфами попадет в головокружительный вихрь опасных приключений. Однако на его стороне – королева ночи Шельн, которую боятся даже орки, и авантюрист Раймут Креух, стоящий нескольких опытных бойцов. Да и сам Ластип – слишком уж беспокойная мишень даже для всесильных эльфийских магов…

Антон Орлов
Сильварийская кровь

Часть первая
Залив Обманутых Ожиданий

Последним пристанищем Раймута Креуха была скрипучая развалюха в разноцветных чешуйках облупившейся краски, торчавшая посреди заброшенного песчаного пляжа. Вокруг вольготно ползали крабы и морские черепахи, соседство Креуха им не мешало. За дощатой постройкой сверкал на солнце охваченный багровым цветением залив Обманутых Ожиданий. Раньше здесь было «Заведение для приятного отдохновения благородных купальщиц», от которого осталась лишь прислоненная к стене вывеска, потемневшая и облезлая, словно обломок кораблекрушения.
Последним местом работы Раймута Креуха была страховая компания «Ювентраэмонстрах». Об этом же сообщала и новая вывеска, которую он приколотил над дверью взамен прежней, но какие-то злые люди – а может, и не люди вовсе – однажды подобрались в отсутствие хозяина и две трети мудреного слова замазали, так что уцелел только «СТРАХ». На Креуха это не произвело впечатления. Все, чего он боялся, уже случилось, нервы давным-давно превратились в задубевшие веревки, и его временное жилище никак нельзя было назвать обителью страха.
Последней все еще не сбежавшей от Раймута Креуха любовницей была некая Шельн по прозвищу Лунная Мгла. Холеная, длинноногая, светлоокая, сложением похожая на классически безупречную мраморную статую. По слухам, бывшая гетера высшего разряда, оставившая службу в веселых кварталах Траэмона то ли из-за происков конкуренток, то ли из-за романтической любви к Раймуту. У нее и манеры были столичные, изысканные, и вся Халеда недоумевала, что привязывает такую женщину к угрюмому и скучному выездному инспектору из «Ювентраэмонстраха». Шельн давно могла бы найти богатого покровителя, но вместо этого получала от компании секретарское жалованье и делила с Креухом тяготы его неприкаянной жизни.
Если сбросить со счетов некоторые натяжки, у Раймута все было как у приличных людей: дом, работа, сожительница.
С виду он ничего примечательного собой не представлял. Молчаливый, невысокий, дочерна загорелый, весь как будто свитый из жил. Чаще всего небритый, зато трезвый. Нос в двух местах перебит, старые дела. Темные глаза обычно прищурены, и это хорошо – а то, если вглядеться, плещется в глубине зрачков что-то настолько печальное и непримиримое, что хочется поскорее отвести взгляд.
Он был выездным инспектором «Ювентраэмонстраха» и нередко возвращался из выездов не один, а вместе с клиентом. Те, кто понимал, что это значит, смотрели на него едва ли не с благоговением.
Креух остановился на полпути к павильону, ранты его ботинок тонули в сыпучем песке. В какую сторону ни глянь, картинка не радует.
Справа расползлись по приморскому косогору белые дома Халеды. Обычно после полудня там царит блаженное спокойствие – но не сегодня. К одному из двухэтажных домиков подогнали башенный кран, шумит раскочегаренная паровая машина – даже здесь слышно, суетливой вереницей уплывают в небо игрушечные облака, исторгаемые изогнувшейся сбоку коленчатой трубой. На крыше возятся двое рабочих-гоблинов – длиннорукие, издали похожие на здоровенных мохнатых пауков, они прилаживают к свисающему со стрелы тросу что-то большое, похожее на мешок. Внизу толпятся зеваки, народу набежало как на праздник.
Слева, на фоне залива, переливающегося всеми оттенками темно-красного – зацвели багровые мельчайшие водоросли, как всегда в это время года, – стоит неказистый павильончик с вывеской «СТРАХ» и верандой под парусиновым тентом. На веранде развалилась в шезлонге Лунная Мгла, у нее гости: две халедские дамы и парнишка лет семнадцати-восемнадцати. Шельн обожает принимать гостей.
Вдали, в блистающей дымке, угадывается противоположный берег залива. Сильвария, будь она проклята. Сильвария, забравшая все, что когда-то было у Раймута Креуха.
Он чувствовал, что вот-вот сорвется в запой. Это случалось изредка, в периоды затишья, если приходилось подолгу маяться без дела. В последнее время все чаще вспоминались Ольда и Рик – закрыв глаза, он видел их, как живых. Верный признак того, что запоя не миновать, иначе можно и спятить.
А еще позавчерашние газеты, доставленные в Халеду, как водится, с опозданием, сообщали, что грядет затмение снов. Но это уже так, на закуску. Раймута оно не касается, у него с иммунитетом все в порядке.
Кто-нибудь тронется умом, без этого не обойдется. Как в прошлый раз, когда некий почтенный торговец носился по улицам и радостно кричал на потеху прохожим: «Наши цены родили скидку!» А один неуловимый грабитель, по которому давно виселица плакала, средь бела дня пришел в канцелярию Королевского Совета и сказал, что намерен баллотироваться в Палату Честных Граждан. Тут-то его и повязали.
Сны, которые во время затмений просачиваются сюда из чужого мира, оказывают странное воздействие на души людей, не обладающих достаточным ментальным иммунитетом, поэтому во всех больших и малых городах, в деревнях, в замках, на постоялых дворах и даже на морских судах устроены помещения, оборудованные магической защитой. Кто не спрятался – сам виноват.
Означенная напасть поражает только людей, остальные расы ей не подвержены. Наверное, потому, что сны эти – сплошь человеческие.
– Вира!
– Еще вира помалу!
– Майна!
Он поглядел в ту сторону, откуда доносились рычащие выкрики гоблинов и шум парового крана. Видно как на ладони: обвязанный веревками тюк медленно опускают в кузов грузовика. Если это будет продолжаться… Вполголоса выругавшись, Креух направился к павильону, глядя под ноги, чтобы не давить крабов и черепашек. Всякую мелкую бессловесную живность он старался не обижать, другое дело, попадись ему в темном переулке какой-нибудь темный эльф. Переломал бы мерзавцу кости, если бы смог, – и пусть потом регенерирует, завывая от боли.
Гостьи прощались с Шельн, заверяя, что придут еще. Та поднялась с шезлонга, чтобы проводить их.
– А эта жуткая история с коровой, ужас-то какой! – донесся до Креуха сквозь медленный шум прибоя голос одной из посетительниц. – Как вы думаете, кто мог это сделать?
– Не человек! – подхватила другая. – Ужас, я как услышала, чуть не умерла, мне до сих пор нехорошо…
Когда Раймут и Шельн приехали в Халеду, их здесь приняли, как везде. Халедские мужчины вожделели Лунную Мглу, женщины ревновали и завидовали, но в то же время видели в ней образец для подражания. Та охотно делилась с новообретенными подругами рецептами диет, «коктейлей здоровья», косметических масок, благодаря которым у нее такая идеальная фигура и такая гладкая матово-белая кожа, не тронутая загаром и не краснеющая от солнечных лучей, и такие ухоженные ногти, и такие сияющие светлые волосы, и никаких проблем с самочувствием.
– Все-таки у вас, дорогуша, есть какой-то секрет, который вы от нас скрываете! Все же сидят на диетах, а такой результат у вас одной, больше ни у кого…
– Просто я соблюдаю в питании строгую дисциплину, – с покровительственной улыбкой отозвалась Шельн. – Никаких уступок диктату желудка, никакого пирожного на ночь в виде последнего исключения. На весь день – полчашки жидкой овсянки, стакан фруктового сока, немного сырой капусты, горсточка пророщенных зерен пшеницы, стакан нежирного молока. Это все! Раз в месяц я устраиваю себе праздник и наедаюсь до отвала, а потом опять сажусь на диету, и никаких поблажек аппетиту. Красота, как и совесть, не терпит компромиссов.
Креух снова ругнулся, на этот раз не вслух. Кто бы здесь вспоминал о совести…
Женщины ушли, юноша остался. Звали его Марек Ластип. Ему сейчас полагалось бы находиться не здесь, а в Асаканте – городке по ту сторону Кочующей гряды, которая на самом деле никуда не кочует, но выглядит издали как вереница окаменевших верблюдов.
Из года в год в Асакант присылают студентов-филологов записывать южный фольклор, вот и нынче они приехали, а этот Марек оказался среди них самый умный. Или, вернее, в некотором роде самый умный. В Асаканте горожане от студиозов шарахаются, как от саранчи, двери перед носом захлопывают, потому что столичные ребята каждое лето донимают их одними и теми же расспросами, сколько можно? А в Халеде народ непуганый, словоохотливый. Выполнишь учебное задание за три-четыре дня, и в оставшееся время гуляй на здоровье. Вот Марек и махнул через Кочующую гряду, пренебрегши запретом.
Молодым людям в возрасте от пятнадцати до двадцати трех лет категорически не рекомендуется посещать окрестности Сильварии. Строго говоря, настоящую силу этот запрет имеет только для полуэльфов и четверть-эльфов, для остальных никакого риска, но Траэмонский филологический колледж, в котором учился Марек Ластип, на всякий случай ограничил практику заведомо безопасными территориями.
Условно безопасными, кисло усмехнулся Раймут. Пропадают-то они где угодно: хоть за сотню миль от сильварийской границы, хоть в самом великом граде Траэмоне, хоть на Грежейских островах, хоть в северных краях за Пасмурными горами, где земля насквозь проморожена и растет один мох. Но там у них все-таки есть шансы, а сюда, прямиком в западню, по доброй воле сунется только дурак. Или тот, кто абсолютно уверен, что он ни на половину, ни на четверть не эльф.
Марек принадлежал ко второй категории. Несмотря на характерный разрез глаз, заостренные уши и форму зубов, эльфийской крови в нем – кот наплакал. Креух уже успел сделать запрос по служебным каналам и получить его родословную. По обеим линиям несколько поколений добропорядочных траэмонских буржуа, не подкопаешься. Судя по внешности парня, неформальные контакты с эльфами у кого-то из его прабабок все же имели место, иначе откуда бы он такой взялся, но с родителями, бабушками и дедушками все чисто.
Неприятностей у себя в колледже он, конечно же, огребет, ибо нарушил правила, но это будут не те неприятности, когда человек бесследно исчезает, как песчинка в пустыне, и потом, сколько ни бейся, не узнаешь, жив он или сгинул, не говоря обо всем остальном.
Ступени лесенки, ведущей на веранду, певуче скрипели и прогибались. Павильон, того и гляди, развалится, как карточный домик, если только раньше его не спалят… или если нетипичная для залива Обманутых Ожиданий чудовищная волна в один прекрасный день не разнесет его в щепки.
Марек напрягся и вежливо поздоровался.
Шельн, снова растекшаяся в своем любимом полосатом шезлонге, улыбнулась загадочной улыбкой кошки, съевшей хозяйскую сметану.
Марек отступил на середину веранды – на всякий случай, чтобы была свобода маневра, но страховой инспектор отреагировал на него до обидного незаинтересованно. Правильнее сказать, вообще не отреагировал. Вместо этого, остановившись перед Лунной Мглой, уставился на нее с непонятным выражением и неприветливо спросил:
– Зачем?
– Ты о чем, Раймут? – ласково отозвалась Шельн.
– Сама знаешь, – буркнул инспектор. – Помнишь наш уговор?
– Я его не нарушала, Раймут.
– Формально нет, а на деле это за всякие рамки… Ты сама-то соображаешь, что творишь?
– Господин Креух, как вы разговариваете с дамой? – собравшись с духом, вклинился Марек. Получилось плохо и впечатления должного не произвело. Еще и голос задрожал с непривычки. Он-то надеялся, заступившись за Лунную Мглу, сразу получить в челюсть, но устоять на ногах и ударить в ответ – так, чтобы соперник вылетел с веранды на пляж, проломив гнилые перильца. Вместо этого Креух, едва взглянув на него, досадливо поморщился и махнул рукой – мол, не встревай, мелкий, а Шельн невозмутимо посоветовала:
– Не беспокойся, Марек, все в порядке. Скушай персик, пока мы разговариваем, – и вновь обратилась к инспектору: – Не понимаю, Раймут, из-за чего столько эмоций… Ну, ничего же из ряда вон выходящего не было! Самый обыкновенный скромный ужин.
– Хочешь неприятностей? Шельн, все это закончится большими неприятностями. Они у тебя уже были, а теперь ты опять принялась за старое… Ты вспомни, как подыхала в канаве, когда я тебя нашел! В крови, в дерьме, с торчащими наружу костями… Тебе оно надо? Тебе того раза мало?
– Раймут, я давно уже не та, – возразила Шельн, демонстрируя безграничное терпение и достойную подражания незлобивость. – Сейчас все по-другому.
– Еще раз прошу, не зарывайся, – проворчал Креух, перед тем как исчезнуть в темных недрах павильончика, благоухающих старой древесиной, прелыми циновками и дешевым одеколоном.
Марека никогда не приглашали внутрь. Как и прочих гостей, его принимали на веранде, и внутреннее пространство домика, в котором обитала Шельн, представлялось ему таинственным, разветвленным, полным сюрпризов, словно речь шла о зачарованном замке. Приятно было мечтать, как однажды он туда ворвется, с ходу врежет антипатичному страховому чиновнику – чтобы знал, как обижать Лунную Мглу… Впрочем, когда доходило до практики, он терялся. Просто не решался начать первым.
Кушать персик Марек не стал. Ждал, насупившись, что будет дальше. Может, Креух все-таки передумает, вынырнет из синеватого сумрака и полезет в драку?
– Не бойся Раймута, – как ни в чем не бывало улыбнулась Шельн. – Это наши с ним личные мелкие разногласия, которые посторонних не касаются.
– Я не боюсь, – Марек ответил резко, почти огрызнулся. – Если бы он сунулся, он бы узнал…
– Не обижайся, но Раймут тебя – одной левой за пару секунд. – Она лениво потянулась за персиком.
– Это можно проверить. – Марек с вызовом поглядел на проем, за которым брезжил манящий полутемный коридор.
– Он не станет драться без причины. Раймут – он… – задумчиво разглядывая бархатный фрукт, Шельн прищелкнула пальцами. – Он взрослый, понимаешь? До кончиков ногтей взрослый, удручающе и бескомпромиссно. Я имею в виду не возраст, а душевное состояние. Такие, как он, впустую кулаками не машут. Лучше забудь о чужом разговоре, который ты случайно подслушал, и расскажи что-нибудь интересное.
– Не подслушал, а услышал.
– Какая разница?
– Я вчера письмо от невесты получил, – наблюдая, как она вгрызается в персик, сообщил Марек после хмурой паузы.
Где-то он вычитал, что с помощью таких уловок можно вызвать ревность.
– У тебя уже есть невеста? – весело удивилась Лунная Мгла.
– Вроде как да… – он немного стушевался и принялся объяснять: – Родители обручили нас, когда мне было четыре года, а ей пять, с тех пор и есть. Мы договорились, что поженимся после того, как я закончу учебу. Чем позже, тем лучше… Она собирается приехать сюда, посмотреть на цветение залива Обманутых Ожиданий. Почему-то девушки могут ездить в эту сторону сколько угодно, а меня из поезда вытолкали…
Опять проснулась обида – уже не на Креуха, не желающего видеть в нем достойного соперника, а на железнодорожников, которые без церемоний выдворили его из вагона на станции Марычаб под Асакантом. «Езжай обратно». Ага, сейчас, поехал… На этой станции с тролльим названием дожидались отправки несколько грузовых составов, и Марек, выяснив, который из них идет на юг, обмирая от собственной наглости, тайком забрался в пахнущий специями полутемный вагон, загроможденный парусиновыми тюками. Не поймали. Получилось даже романтичней, чем он рассчитывал, хотя и впроголодь.
– Потому что сильварийская шваль на девушек не охотится, – наставительным тоном сказала Лунная Мгла, на ее точеном подбородке дрожала золотистая капля сока.
– На таких, как я, они тоже не охотятся, им нужны эльфы.
– Посмотри в зеркало.
– Что мне, на лбу написать – «я не эльф»? Достали, озвереть можно… «Почему без оберегов», «номер твоего страхового полиса» и все такое прочее.
– Напиши. Вдруг поможет. Хочешь, разведу тебя с невестой?
– Зачем?.. – от неожиданности Марек широко распахнул глаза.
– Мне показалось, ты не прочь увильнуть от женитьбы.
– Не совсем увильнуть… Мы с ней дружим и вполне друг друга устраиваем, она свой парень… То есть хорошая девушка. Но нам лучше так, как сейчас, а то поженимся – и начнется всякая обязаловка, жизнь по правилам…
– Понятно, – усмехнулась Шельн. – Тогда познакомь, мне будет любопытно на нее посмотреть. Красивая?
– Да ничего…
Марек на мгновение задумался, пожал плечами. Он никогда не пытался оценивать Дафну Сетаби с этой точки зрения. Девушка как девушка, самая обыкновенная. Вот Шельн красивая – это да!
– Договорились, познакомишь. Забавные у вас отношения… Но, наверное, в этом что-то есть. Я собираюсь в Кайну на праздник Равноденствия. Если хочешь, составь мне компанию, а то Раймут праздниками не интересуется.
– Здорово будет, если мы побываем в Кайне вместе, – с энтузиазмом подтвердил Марек.
– А теперь – до свидания. – Шельн подмигнула. – Работа… Можешь заглянуть вечером, буду рада.
Работа, о которой она говорит, – это специфическая ворожба, так называемый «прозвон оберегов».
Ежедневная проверка, все ли в порядке с клиентами «Ювентраэмонстраха». Марек знал об этом понаслышке. Уже подойдя к лесенке, он, набравшись смелости, повернулся и негромко спросил:
– Шельн, если у вас какие-то личные проблемы… Я могу чем-нибудь помочь?
– Честно говоря… – блестящие светло-серые глаза Лунной Мглы смотрели на него не мигая, по-звериному пристально. – Пожалуй, что да, но лучше об этом не стоит…
– Канава, Шельн! – донесся из темного проема сердитый голос Креуха. – Вспомни канаву!
Это, кстати, наводило на мысль, что страховой инспектор прислушивался к их беседе. Шельн отвела взгляд и вздохнула:
– Ладно, Марек, иди.
Скрипучая лесенка одним концом неуверенно цеплялась за доски веранды, другим утонула в песке. Марек побрел через пляж к домам Халеды, белым, как яичная скорлупа на солнцепеке.
Дохлую корову с высокой черепичной крыши уже сняли, подъемный кран уехал. Происшествие с раннего утра взбаламутило весь городок. Чтобы поднять такую тушу на высоту двухэтажной постройки, не производя при этом лишнего шума, крылатое существо должно обладать незаурядной силой. Вдобавок уже известно, что это вампир: труп оказался полностью обескровлен. Не стая, вампир-одиночка, укус был только один – рваная рана с характерными следами клыков.
Видимо, какая-то залетная жуть из чаролесья, и хорошо еще, что подвернулась ей корова, а не человек. Если она повадится каждую ночь охотиться в городе, без жертв не обойдется… Известно несколько разновидностей разумных и неразумных упырей, способных на такое, но кто из них кружил над Халедой минувшей ночью – это покажет дальнейшее расследование, а пока власти рекомендуют жителям соблюдать осторожность и не покидать дома в темное время суток.
Все были встревожены, разве что Марек воспрянул духом: наконец хоть какое-то событие, подтверждающее скверную репутацию пограничного края.
Он чувствовал себя обманутым. Как будто свернул на незнакомую дорогу, ожидая чего-то яркого, ошеломляющего, а дорога сначала завела в дремучее захолустье, где принципиально ничего не происходит, потом и вовсе оборвалась, колеса увязли в песке – примерно такие ощущения он испытывал.
Шельн до сих пор только дразнила. Добродушно, без издевок, но в то же время не скрывала, что видит в нем всего лишь подростка и совращать этого подростка не собирается, как будто мало у нее других забот!
Ладно, пусть с ней ничего не получится, однако Раймут Креух все равно мог бы приревновать и затеять драку, а то даже вызвать его на поединок. Марек еще ни разу не дрался на настоящем поединке, надо же когда-то начинать… Но Раймут Креух его игнорировал. Только при первой встрече проявил чуть-чуть интереса, хмуро и подозрительно оглядел с головы до ног, так что он одновременно и струхнул, и возликовал – вот сейчас начнется, вот сейчас они схлестнутся из-за Лунной Мглы, как настоящие мужчины! – но инспектор вместо этого скучным официальным голосом осведомился:
– Что ты здесь делаешь и почему без оберегов? Жить надоело?
Растерявшись, Марек принялся объяснять, что он вовсе не человеко-эльфийская помесь, просто внешность у него такая, а в Халеду приехал по делу, за материалами для учебного задания на тему «Образы магических существ в устном народном творчестве населения южных провинций Королевства Траэмонского». Вежливо объяснил – привычка, чтоб ее, хотя перед этим решил, что будет вести себя с Креухом вызывающе.
Халеда оказалась сонной дырой. Даже в море искупаться нельзя: цветущие багровые водоросли выделяют едкие вещества, от которых кожа враз покрывается сыпью и зудит, как после комариных укусов. Марек не стал проверять, поверил на слово. Побродил по пустынным пляжам, набрал ракушек на память. Среди них попадались экземпляры странной расцветки – желтые в фиолетовую крапинку или темно-красные, покрытые волнистыми молочными разводами, – но что-нибудь в этом роде можно найти и в лавках морских диковинок в Траэмоне.
На другой же день выяснилось, что на стычки с местными парнями тоже рассчитывать не приходится. Хозяйка, у которой Марек снял комнату с видом на Багровое море, ширококостная женщина с длинными волосатыми руками и скошенным лбом, что свидетельствовало о примеси гоблинской крови, сразу предупредила:
– Если тебя какой дурень тронет – только скажи, мы его всем миром уму-разуму научим! Халеда – цивилизованный к ядрене город, у нас приезжего, который деньги плотит, пальцем тронуть не моги. По рукам надаем и рыло начистим, потому что приезжие – основа нашего прибытка! В пору багрового цветения вас тут мало, разве художники, которые рисуют море, да ученый люд с пробирками – за сволочью этой, за красной водорослью, а когда можно купаться – уйма народу, и всем нашим идет чистая прибыль. Жилье тогда задешево не снимешь, как сейчас, поэтому у нас есть понятие, что гостей города надо беречь. Гуляй, не боись, никто не обидит. Только за полночь не гуляй, а то вдруг какие злыдни из Сильварии прилетят, тогда нехорошо получится.
Халеда была небольшим городком, Марек в первые же два-три дня исходил ее вдоль и поперек. Как и обещала хозяйка, никто его не обижал. Даже похожий на громадную бородавчатую жабу старый тролль, который обычно сидел на корточках около иззелена-бронзовой чаши бездействующего фонтана на одном из перекрестков и клянчил у прохожих денег, а если не давали – кидался заранее припасенными камнями, и тот не пытался его обидеть.
В общем, тоска. Марек ведь рассчитывал на приключения, на жестокие передряги, а вместо этого угодил в какой-то стоячий пруд – вполне себе уютный, до дна прогретый солнцем, с дрессированными щуками и гостеприимными улитками. Почти противно.
В эту Халеду его занесло по случайности. Просто она оказалась конечным пунктом на пути следования того товарного поезда, который увез безбилетного пассажира со станции Марычаб.
Наверное, стоило податься в Кайну – по слухам, там жизнь по-настоящему беспокойная, даже бывают стычки с сильварийскими эльфами, – но там нет Шельн. Марек влюбился в Лунную Мглу, и с этим ничего не поделаешь. Хорошо бы на празднике в Кайне от кого-нибудь ее спасти.
Он был недоволен и сложившейся ситуацией, и самим собой. Наверное, собой даже больше.
Во-первых, имя несерьезное – Марек! Надо же было так осчастливить… Его назвали в честь прадеда, основателя семейного бизнеса Ластипов. Сам он предпочел бы быть Родриком, или Тибурцием, или Эверальдом, но имя, данное при наречении, не поменяешь.
Во-вторых, физиономия. Та еще радость… Нет, уродом он не был. Если честно, он был красив: тонкие, как у эльфа, черты лица, большие миндалевидные глаза, слегка раскосые, с яркой сине-фиолетовой радужкой – тоже типично эльфийские. Марек не знал, кому из предков надо сказать за это спасибо, но будь у него такая возможность, он бы им высказал… По улице пройти невозможно, полицейские цепляются на каждом шагу: «Почему без оберегов?» Принимают за полуэльфа, который сдуру оставил обереги дома, чтобы прогуляться налегке – замучаешься целый день таскать эти кандалы, они же пудовые. И хорошо еще, если полиция верит на слово. Иногда не верили, забирали в участок от греха подальше. После наведения справок отпускали.
Своей семьей он тоже был недоволен. Родителей, конечно, любил, но считал их людьми безнадежно ограниченными и скучными. Отец – глава торгового предприятия «Волшебная стирка», ничем кроме бизнеса не интересуется; Марек мог по пальцам пересчитать те счастливые дни, когда папа водил его на прогулку, в детский театр или в зверинец. Всего-то раз пять или шесть. Мама – суетливая домохозяйка с постоянным тихим испугом в глубине глаз (непонятно, чего боится), с утра до вечера погруженная в бытовые хлопоты. Можно подумать, сама жизнь остановится, если она решит хотя бы денек отдохнуть от дел. Братьев и сестер у Марека не было, и ему хочешь – не хочешь, а предстоит унаследовать «Волшебную стирку». Совершенно нет желания с этим возиться… Ну, не могли они еще кого-нибудь родить про запас?!
Родители, правда, не препятствовали Мареку заниматься тем, что ему нравится. После непродолжительных словопрений он отстоял свое право поступить в филологический колледж – при условии, что параллельно будет изучать бухгалтерию и торговое дело. А еще раньше они согласились платить за его тренировки в школе фехтования и рукопашного боя. Отец вначале был категорически против: «Зачем это нужно, если парень, я надеюсь, не собирается стать солдатом или телохранителем? Бесполезный расход денег и времени…» Но мама неожиданно взяла сторону Марека: «Пусть научится, вдруг ему когда-нибудь пригодится… Чтобы смог за себя постоять, если что…» – а у самой в глазах такой страх, что оторопь берет. Марек не понял ее реакции, но за поддержку был благодарен.
Он забрался в пыльный товарный вагон на станции Марычаб, потому что хотел перемен. Прежде всего – чтобы в нем самом что-нибудь изменилось. Смутное, но непреодолимое желание, оно вызревало уже давно.
Правда, Марек не смог бы объяснить, с чего он взял, что эти перемены должны произойти с ним именно здесь, в южном краю, на берегу Багрового моря.

После шестого лестничного пролета, плавно закрученного вокруг толстой мозаичной колонны с картинками на исторические темы, Анемподиста норг Парлута, министра всеобщего здравия и телесного благополучия подданных Королевства Траэмонского, претендента на руку и ложе богоравной Элшериер, предводителя заговорщиков, разыскивающих прежнего консорта, коего надлежит предать смертной казни, настигла одышка.
Аж в глазах потемнело. Тяжело дыша, Анемподист привалился к стене. Рядом никого нет, можно перевести дух. Как хотите, но он уже не мальчик, чтобы несколько часов кряду носиться по дворцу в кольчуге и стальном шлеме с высоким позолоченным гребнем. Последний смотрится внушительно, спору нет, но вдвое добавляет лишнего весу, так что собственная голова кажется тяжелой, как перезрелая тыква. Да, и в придачу надо таскать с собой увесистую железяку с изукрашенным драгоценными кабошонами эфесом – ритуальный меч, которым новый консорт должен пронзить своего предшественника, дабы занять его место на ложе и на троне рядом с королевой Элшериер. Впрочем, власть – она того стоит.
Парлут прислушался, утирая полой шелкового плаща мокрое пылающее лицо. Соратники отстали. Слуги, как всегда во время ежегодного дворцового переворота, находятся там, где им положено. Можно… Никто не застукает… Если он этого не сделает, его хватит удар… Ненадолго ведь… На минутку…
Воровато оглядевшись, претендент на королевское ложе прислонил к затянутой гобеленом стене осточертевший полуторный меч, расстегнул под подбородком массивную золотую пряжку и снял шлем.
Хорошо… Ох, хорошо… Пощупал внутри: кожаный подшлемник скользкий от пота.
Стоило бы гуманизировать обряд смены власти. То есть еще больше гуманизировать, чтобы претенденту и сановникам-соучастникам не приходилось полдня рыскать в поисках спрятавшейся жертвы. Красочное действо на полтора часа – и хватит, за глаза хватит.
Он не выпускал шлем из рук, готовый надеть его, если послышатся шаги, но никто сюда не шел. Королевский дворец огромен. По крайней мере, племянница Парлута утверждала, что на доскональное ознакомление со всеми покоями, коридорами, лестницами, кладовыми и прочими помещениями уйдет несколько дней. А ей можно верить, она тут выросла и облазила все уголки.
«Племяшечка, бриллиантик мой…» – расчувствовавшись, подумал Анемподист, слегка пьяный от непривычных физических нагрузок.
И тут же ощутил мимолетное недовольство: подарив ей на последний день рождения бриллиантовую диадему, ляпнул лишнее. Произнес опасную фразу, которая могла бы навести на ненужные выводы, изобличить его тайную слабость.
– Это тебе. Бриллианты – лучшие друзья девушки!
– Что вы, дядя… – она удивленно заглянула ему в глаза. – Почему вы так говорите? Бриллианты – это бриллианты, а друзья – это друзья. Хорошо, когда есть и то и другое. Спасибо, какая прелесть!
Граф норг Парлут прикусил язык. Нипочему. Потому что эта странная фраза выплыла из темного омута снов чужого мира во время очередного затмения.
По закону тот, кто уязвим для воздействия чужих снов, не может занимать высокие должности на государственной службе, но Анемподисту до сих пор удавалось скрывать сей опасный недостаток. Он полностью себя контролирует. Бывают же счастливые исключения из правил.
Племянница тогда не поняла, в чем дело, хотя она у него умница и насчет друзей еще как права… Парлут думал о ней с восторженным умилением: ведь это отчасти благодаря девчонке, ухитрившейся в шестилетнем возрасте, едва попав во дворец, с ходу подружиться с кем надо, он сумел достигнуть таких головокружительных высот. Таких, что дальше некуда… Еще чуть-чуть, и он станет консортом ее величества Элшериер, законным правителем Королевства Траэмонского.
Пора?.. Шума не слышно, торопиться незачем. Сейчас он рассмотрит как следует старинный гобелен в серебристо-серых тонах – и двинется дальше.
Это была уловка: хотелось оттянуть тот момент, когда придется снова надеть на потную голову тяжеленный шлем, но гобелен, между прочим, заслуживал внимания.
Древний ткач изобразил стаю ифлайгри в дебрях чаролесья. Одни сидят на ветвях деревьев, другие парят над кронами в темном небе. Громадные полупрозрачные крылья в радужных переливах. Прелестные лица с торчащими из-под верхней губы клыками, глаза лунного цвета, вместо волос извиваются змеевидные отростки.
Тела их, стройные и соблазнительные женские тела, покрыты перламутровой чешуей, неизвестный мастер даже это сумел передать, а на руках и на ногах – чудовищные когти, вдобавок по всей длине рук от плеча до кисти торчат шипы. Ступни длиннее человеческих, узкие, гибкие. Одна из ифлайгри висит вниз головой, как летучая мышь, уцепившись ногами за ветку.
На гобелене изображены не только женские особи. Дерево в центре – причудливо раскоряченное, с похожими на фаллосы мясистыми цветами – это ифлайгри мужского пола. Выглядит еще страшнее, чем стая крылатых прелестниц, а на самом деле – всего лишь растение, неразумное, не способное никого убить, и питается оно не кровью, а вытянутыми из почвы земными соками. Один пол – безобидные деревья, другой – хищницы-кровососы, ночные убийцы и чародейки, способные принимать облик женщин человеческой расы.
Ифлайгри считаются самой опасной разновидностью вампиров, а от их дивного пения, говорят, даже у Старшего народа застывает кровь в жилах, но все это в прошлом. Во всяком случае, в Королевстве Траэмонском и его окрестностях этих чудовищ больше не осталось. Темные эльфы их истребили. Выкорчевали и уничтожили мужские деревья, перебили всех или почти всех летучих лиходеек. Эльфы иногда приносят пользу, хотя чаще они приносят проблемы.
Последнее соображение Парлут положил на полочку с ярлыком «государственная мысль» (он же без пяти минут верховный правитель!), а потом скрепя сердце все-таки нахлобучил громоздкий золоченый шлем и взял меч, потому что с лестницы доносилось чье-то пыхтение.
Один из верных соратников. Тоже взмыленный, измотанный.
– Убьем старого царя! – выдохнул соратник ритуальную фразу, увидев Анемподиста.
– Прольем его старую кровь ради возрождения и обновления! – ритуальной же фразой ответил будущий консорт.
Дальше пошли вдвоем, сценарий поисков этого не возбраняет.
Знакомое помещение. Многоцветная мозаика на стенах рассказывает целую историю в картинках. Окруженный полями и виноградниками город под благостным лазоревым небом. Та же местность, разоряемая ураганом; королева в серебряном венце созерцает с балкона стихийное бедствие. Королева превращается в вихрь, взметнувшийся над дворцом, в нем можно разглядеть конец развевающейся накидки, длинные волосы, часть женского лица с голубыми глазами. Блистающий серебряными звездами смерч движется навстречу урагану. Два воздушных фронта сталкиваются, и разбушевавшиеся силы природы побеждены. Правительница, вновь принявшая человеческий облик, наблюдает, как ее подданные восстанавливают разрушенные дома.
Есть поверье, что древние королевы Траэмона умели превращаться в вихри и усмирять природные катаклизмы, этот мотив встречается в некоторых легендах и песнях. Считается, что сказители переосмысливали таким образом эксперименты придворных магов по управлению погодой.
К дверной ручке в виде гномьей головы привязана узорчатая цветная лента – броская, чтобы издали заметили. Назад! Не открывать эту дверь, а то конфуз получится, как в позапрошлом году…
Не обменявшись ни словом, Парлут и его спутник с рассеянным видом повернули в обратную сторону.
Ленточка означала, что заходить в эту комнату ни в коем случае нельзя, поскольку именно там и спрятался Павлон норг Тругрев, прежний консорт, чей срок сегодня истекает. Хороши бы они были, столкнувшись с ним нос к носу! Негоже превращать сакральное действо в балаган.
Еще два-три часа беготни по дворцу. Лестницы растягиваются, словно сделаны из резины, колонны пляшут перед глазами, пот в три ручья и под ребрами колет. Как-никак Парлуту уже шестьдесят три… Но жизнь удалась: если его не хватит удар в результате этой сумасшедшей разминки, после финиша он сможет отдохнуть на королевском троне.
С усталости в голову лезли тревожные мысли: близится очередное затмение снов, как бы не угодить в неприятности… Впрочем, он ведь разумный и осторожный человек, несмотря на свою уязвимость, и у него есть потайное убежище, о котором никто не знает. До сих пор проносило, и на этот раз пронесет.
Где же ты, второе дыхание?..
Наконец отмеренное на поиски время истекло. Пошатываясь от усталости, окруженный соратниками Парлут подошел к нише в одном из беломраморных залов первого этажа, отрепетированным торжественным жестом отдернул портьеру и провозгласил:
– Мы нашли тебя, старый царь! Умри и освободи место для новых ростков!
Прежнего консорта выволокли на середину зала. Он не сопротивлялся. Еще бы чучело сопротивлялось… Анемподист вонзил меч в грудь своему предшественнику, воскликнув при этом:
– Ороси же своей кровью новые всходы!
Лопнул спрятанный под нарядным камзолом кожаный мешочек с бычьей кровью, и столпившиеся вокруг сановники радостно заулюлюкали.
Долгожданный момент… Чьи-то руки сняли с Анемподиста шлем, а престарелый священник в парадной рясе, расшитой колосьями и виноградными лозами, подобрал с пола восьмизубую золотую корону, свалившуюся с матерчатой головы «жертвы», и водрузил на его потное чело.
Еще один радостный многоголосый вопль.
Потом окровавленное чучело вытащили на дворцовую площадь, забросили на усыпанное цветами погребальное ложе, и новоявленный консорт поднес факел к штабелю дров.
Тут уж все зрители заорали так, что вечерний небосвод закачался… Или показалось, потому что как раз в это мгновение ударил первый залп салюта, и в небе завертелась карусель сверкающих вихрей? Так или иначе – свершилось!
Посреди площади пламя с ревом пожирало свою добычу. Столб дыма поднимался выше дворцовых крыш, и переливающиеся узоры фейерверка мерцали сквозь черную вуаль гари. От чучела Павлона норг Тругрева уже ничего не осталось, а сам он, нимало не пострадавший, наблюдал за представлением сверху, сквозь забранное мелкой решеткой неприметное оконце. В течение месяца он будет жить затворником, никому не показываясь на глаза, как требует обычай, а потом, выйдя из заточения, сможет вернуться на государственную службу. Парлут собирался назначить его почетным советником по использованию магии в мелиорации.
Кое-кто позволял себе насмехаться над цивилизованными траэмонскими традициями. Иностранцы посмеивались. Жрецы пришедших в упадок кровавых культов привычно злобствовали. Оппозиционные газеты публиковали эпиграммы. Гномы и гоблины распевали дурацкие куплеты. Повелитель темных эльфов Гилаэртис, язва известная, изощрялся в комментариях, а владычица светлых эльфов Эгленирэль выражала сдержанное неодобрение по поводу того, что люди извратили свои древние обряды – по ее мнению, надо или по старинке, чтобы все всерьез, или уж вовсе от этого отказаться.
В пику им всем траэмонские власти ничего менять не собирались. Может, оно и смахивает на спектакль, зато никакого человекоубийства, как в былые варварские времена. И народ доволен. Пусть все остается, как есть.
Анемподист уже отказался от идеи внести предложение, чтобы поиски прячущегося консорта занимали поменьше времени. Расхотелось облегчать жизнь тем, кто придет после него. Если он мучился на последнем отрезке пути к власти, пусть они тоже помучаются! Это будет справедливо. Все равно побывать консортом можно только единожды.
В окружении свиты Парлут вступил в тронный зал. Ее величеству дали знать, что он приближается, и едва процессия миновала входную арку, под которой свободно мог пройти великан, в наступившей тишине послышался тонкий нежный голос:
– Но где же, скажите мне, где же супруг мой царственный?
– Вот он грядет, королева, супруг твой царственный! – громогласно объявила жрица в златотканом облачении. – Грядет к тебе, орошенный кровью и возродившийся, встречай своего супруга!
Придворные дамы расступились. В центре выложенного перламутром мозаичного круга осталось в полном одиночестве невысокое хрупкое существо – дистрофичный подросток с огромными глазами на нездоровом бледном заостренном личике. Впрочем, усыпанная драгоценными камнями корона и ослепляющая звездным блеском мантия скрадывали впечатление от таких несущественных деталей, как болезненно впалые щеки, чересчур тонкая шея, неприятно хилые кисти рук, напоминающие птичьи лапки. Главное то, что перед вами последняя представительница древней династии – Королева Великого града Траэмона и окрестных земель, а также Итраги, Сушана, Сналлы, Марлагосы, Кедо и Манжелисты, Госпожа Стихий, Повелительница Жизни и Смерти, богоравная Элшериер.
– Да, это супруг мой царственный, – шагнув навстречу Анемподисту норг Парлуту, подтвердила королева. – Узнаю его, возрожденного и обновленного!
Как полагается, все шумно возликовали.
Потом вперед выступил верховный маг Архицельс и произнес коротенькую напутственную речь:
– …Позаботься же, супруг королевы, о том, чтобы в королевстве нашем стало меньше больных! Таков обычай: новый правитель получает не обременительный, но обязательный наказ от высших сановников. Парлут был министром всеобщего здравия и телесного благополучия, и от него ожидается любое мало-мальски полезное начинание в этой области. Никаких неожиданностей.
Консорт торжественно поклялся выполнить наказ, и тогда во дворце начался пир, а в стольном городе Траэмоне и по всей стране – народные гулянья.

Начало они пропустили. Когда паромобиль дотащился до белой Эльфийской арки на въезде в Каину, в небо, окрашенное во все оттенки золотистого вина, уже поднимался столб дыма – на главной городской площади жгли чучело Старого Царя.
– Опоздали! – с досадой пробурчал Фрешта.
Скоро стало ясно, что они не только опоздали, но еще и застряли. Затор. Слишком много желающих поскорее проскочить под аркой и очутиться на празднике. Клаксоны вразнобой выли, словно оплакивали символически казненного правителя, этот дикий концерт почти заглушал доносившуюся издали бравурную музыку.
Марек сидел рядом с Дафной на заднем сиденье расхлябанной столетней колымаги, видел в длинном зеркале над лобовым стеклом точеный мраморный лик Шельн – невозмутимый лик небожительницы, сошедшей на землю, – и недовольную физиономию Фрешты, похожую на облупленную молодую картофелину.
За окошками столпотворение, в воздухе плавают облака пара. На праздник в Кайну потянулась прорва народу, а поезда с позавчерашнего дня не ходят: по слухам, тролли из местной общины разворотили железнодорожные пути на участке между Шавой и Кайной. Шпалы вырывали, рельсы гнули, силушкой своей друг перед другом похвалялись. Весело им было.
Фрешта, служащий «Ювентраэмонстраха», помощник Раймута Креуха, предложил отвезти всю компанию на машине: Лунную Мглу за просто так, Марека с Дафной за умеренную плату. Он был из здешних, коренной южанин, и хотя двадцати трех ему еще не исполнилось, уже четыре раза побывал вместе с Креухом в Сильварии. Потому что на сто пятьдесят процентов не эльф. Среди его предков затесались гномы, и сам он немного смахивал на гнома, хотя брил бороду и ростом был выше Марека.
Говорил он веско, держался с достоинством, переливающим через край: бывалый человек, прошедший огонь, воду и все остальное. Пока ехали, время от времени цедил замечания насчет «городских неженок, которые даже помочиться на стенку не умеют, горшок им подавай», и «малахольных эльфов из столицы». Остроты были затертые и незамысловатые, как сошедшие с конвейера болванки, и вроде бы речь шла не о присутствующих, а о неких абстрактных неженках и эльфах, но Марек понял, кому все это адресовано.
Дафна, не глядя, нашарила его руку. Осторожное предостерегающее пожатие: не надо, не связывайся. Ради нее он не стал связываться, невеста все-таки. Вдобавок он не умел управлять паромобилем, а без шофера им ни до Кайны доехать, ни обратно вернуться.
Фрешта заткнулся, после того как Шельн его одернула, а Марек решил, что еще выяснит с ним отношения, только не сейчас. Немного позже. Сидел бледный, зло сощурив раскосые фиолетовые глаза. Наверное, Фрешта решил, что это бессильная злость проигравшего, и про себя порадовался: достал-таки «столичного эльфа»!
К тому времени, как добрались до Белой арки, Марек успел немного остыть – ровно настолько, чтобы держать себя в руках и отвечать на реплики Дафны как ни в чем не бывало, – но настрой на драку никуда не делся. Он разберется с этим картофельным придурком, выбрав момент, когда Шельн и Дафны рядом не будет.
Параллельно его внимание занимали вещи совсем из другой области. Пьянящий цвет неба. Прихотливые плавные изгибы уходящей ввысь арки, больше похожей на порождение растительного царства, чем на рукотворное сооружение. Впрочем, ни о какой «рукотворности» речи идти не могло, эльфы создавали свои скульптуры с помощью магии.
Белизна перламутра, в которой угадываются дремлющие радуги. Пугающая высота: мнится, что в облачные дни стрельчатая вершина должна таять в небесном молоке. И что-то еще, дразнящее своей неопределенностью… Хотелось бы ему понять, что это такое.
Эльфийские изваяния есть и в столице, но Траэмон – до умопомрачения сложный конгломерат артефактов, созданных несколькими расами и за прошедшие века сросшихся друг с другом, намертво сплавившихся. Город их давным-давно ассимилировал, превратился в элементы единого целого. А здесь сразу видно, что вознесенная над пыльной дорогой арка живет сама по себе, отдельно от беспокойного стада паромобилей и окраинных домишек с крышами из разноцветной черепицы, похожими на горки леденцов.
После того как территория, в прошлом принадлежавшая темным эльфам, отошла к людям и превратилась в южную провинцию Королевства Траэмонского – провинцию Манжелиста, получившую имя по названию руин древнего поселения на берегу моря, – напоминание о былых временах, надменно торчавшее над аннексированной местностью, не единожды пытались разрушить различными способами, но нимало не преуспели.
В конце концов траэмонские власти смирились с неистребимостью Белой арки и, дабы сохранить лицо, объявили ее историческим памятником, не подлежащим сносу. Это произошло еще при королеве Марисиэнне. Остроумное решение очередного консорта. Вдвойне остроумное: оно не только послужило оправданием тому факту, что этот застрявший в реальности осколок дивно прекрасного нечеловеческого сна до сих пор существует, но и поспособствовало улаживанию отношений с темными эльфами, которые к тому времени оправились после разгрома, учиненного объединенными силами людей и светлых эльфов, и вновь начали заявлять о себе как о силе, с которой надо считаться.
Гилаэртис, их новый вождь, занявший место убитого светлыми эльфами Эгнандора, поначалу проявил себя гибким и практичным дипломатом, и все на него нарадоваться не могли, пока не вылезла наружу правда о его плане по восстановлению численности сильварийских эльфов. Тех после войны осталось хорошо если три-четыре десятка, и люди тут были ни при чем. Люди всего лишь хотели прибрать к загребущим рукам плодородные земли между Кочующей грядой и Сильварией – нынешнюю провинцию Манжелиста. Геноцид своим темным сородичам устроили светлые эльфы из Роэндола. По какой причине? Ответ знают только они сами, а задавать вопросы эльфам – занятие такое же неблагодарное, как писать вилами по воде или ловить пляшущих солнечных зайчиков.
Уцелели те, кто рискнул уйти в глубь чаролесья и сумел там выжить. Два столетия спустя – для эльфов это не срок – они вернулись, но их было слишком мало, чтобы отвоевывать у Королевства Траэмонского свою исконную территорию. Поселились в Сильварии, время от времени появлялись в человеческих городах, вели себя неагрессивно. Создавалось впечатление, что они смирились с судьбой и хотят за неимением лучшего влиться в человеческое общество.
Против этого мало кто протестовал. Во-первых, их осталась жалкая горстка, и к тому же среди них не было ни одной эльфийки: то ли неведомое заболевание, то ли проклятие, посланное магами светлых эльфов вдогонку вырвавшимся из капкана беглецам, выкосило всех женщин. При таких условиях они не могли считаться жизнеспособной диаспорой, и выбор у них был невелик: или тихо угасать, оставаясь замкнутой малочисленной группой, или перемешаться с людьми. Во-вторых, у них водились деньги. Золотые и серебряные монеты диковинной чеканки, изъятые, вероятно, из затерянных в чаролесье сокровищниц давно сгинувших цивилизаций. Сильварийцы обменивали их на траэмонские дубры и везде были желанными гостями.
Впрочем, некоторые возражали. Говорили, что от эльфов всегда жди какой-нибудь пакости, крупной или мелкой, по обстоятельствам, а если ничего такого до сих пор не произошло – это вдвойне подозрительно и все еще впереди.
Пакость через некоторое время случилась, но интересы людей она не затрагивала. Как, наверное, и следовало ожидать, погиб при странных обстоятельствах владыка светлых эльфов, руководивший истреблением народа Гилаэртиса. Тот признал, что это работа сильварийцев, и своего личного участия не отрицал – еще бы хваленая эльфийская гордость позволила ему остаться в тени! При этом он добавил, что сводить счеты с людьми не собирается, ведь миновало почти двести лет, и тех, кто действовал в этой войне заодно со светлыми эльфами, давно уже нет в живых, и многое за эти годы переменилось.
Насчет перемен он был прав: Королевство Траэмонское и Светлый Роэндол за это время вступили в фазу расхождения интересов – или, выражаясь без политеса, вконец перегрызлись, так что постигшее роэндолскую верхушку несчастье для траэмонской верхушки оказалось даже кстати.
Гилаэртис заверил, что его подданные не будут предпринимать против людей враждебных действий («не считая вынужденной самообороны в случае какой-нибудь частной провокации…»), а в Сильварии они займутся истреблением вредоносной нечисти, которая досаждает жителям окраинных городов и деревень.
Выходило, что население Королевства Траэмонского от соседства темных эльфов кругом в выигрыше: те живут себе в чаролесье, никого не трогают, окрестную территорию от упырей и других оглоедов бесплатно охраняют. Многие завели постоянных любовниц, навещают их от случая к случаю, на хозяйство и на подрастающих детей денег дают не скупясь. Все куда благопристойней, чем у иных людей.
Некоторые скептики упрямо не верили очевидному. Что-то здесь не так. Ну, просто не может быть, чтобы здесь не крылось никакого подвоха!
Подвох обнаружился чуть позже. Лет эдак через двадцать после возвращения темных эльфов. От них ожидали поползновений вернуть территорию или каких-нибудь магических неприятностей вроде мора или засухи, но того, что они затеяли, никто не предвидел.
Прошло еще полтора века. Темных эльфов стало больше. Не настолько больше, чтобы обрел остроту территориальный вопрос, но тем не менее… Они появляются, когда хотят, в человеческих городах, даже в самом Траэмоне, требуют от людей соблюдения условий уговора – теперь уже требуют! Избавиться от них… Многие не возражали бы, но это невозможно. Лезть за ними в чаролесье равносильно самоубийству, а они чувствуют себя там, как дома.
Фраза, приплывшая из чужого мира во время очередного затмения снов: «Все, что не убивает нас, делает нас сильнее».
Те, кого чаролесье не смогло убить, кое-что приобрели взамен своих разрушенных замков и утраченной роскоши. Они сумели там прижиться и вдобавок овладели разновидностью магии, которая победившему Роэндолу не знакома, так что теперь их в сильварийских дебрях не истребить.
Ходят слухи, что они ведут тихую варварскую охоту на роэндолских магов: выследив и поймав очередную жертву, вырезают в качестве трофея сердце, или печень, или два-три позвонка, или что-нибудь еще. Никто не знает, насколько правдивы эти жуткие рассказы, но все сходятся на том, что такие зверства пристали скорее троллям или гоблинам, чем эльфам, пусть даже одичавшим.
Так все и тянется по сей день. Траэмон помирился с Роэндолом, и светлые эльфы внесли свою лепту в разрешение проблемы. Вообще-то человеческие проблемы их не волнуют, и у них имеется с полдюжины философских теорий на тему, почему эльфы ни в коем случае не должны помогать людям, но этот случай они сочли особым и сделали исключение – хотя бы ради того, чтобы насолить Гилаэртису. Обереги. Те самые противоэльфийские обереги, из-за отсутствия которых Марека регулярно останавливают на улицах полицейские наряды, Траэмон покупает у них.
– Арка вся в радугах. Фрешта, помнишь, что это означает?
– Какие радуги? – тоном человека основательного, который не станет в игрушки играть, отозвался Фрешта.
– Эльфийские радуги на Белой арке. Ты их не видишь, но должен знать, что это признак… Ну-ка, вспоминай, Раймут при мне читал тебе лекцию.
«А я вижу!»
Марек не стал сообщать об этом вслух, чтобы не дать Фреште шанса перевести разговор на другие рельсы. Тот озадаченно хмурился, выпятив нижнюю губу: степенный мужчина, который не бросает слов на ветер и на всех поглядывает свысока, в два счета слинял, уступив место туповатому школьнику, не выучившему урока. Видимо, в служебной иерархии «Ювентраэмонстраха» Шельн занимала более высокую ступеньку, поскольку он даже не пытался протестовать против незапланированного экзамена. А может, ума не хватало для протестов… Марек улыбнулся, не беспокоясь о том, что Фрешту его улыбка взбесит.
– Где радуги? – спросила Дафна. – Ничего не вижу…
– Для этого надо обладать таким зрением, как у меня.
Шельн опередила Марека, готового подсказать: «Да вот же, на арке!», и он снова промолчал.
«Значит, мы с Шельн их видим, а Фрешта и Дафна – нет».
Он порадовался тому, что у него такое острое зрение, и немного пожалел Дафну, в то же время с удовольствием наблюдая за физиономией своего недруга в зеркале заднего вида: очевидно, потуги вспомнить урок успехом не увенчались.
Машины впереди тронулись. Увеличив давление пара в котле, Фрешта покатил следом за ними.
– А что это за признак, если не секрет, госпожа Шельн? – вежливо поинтересовалась Дафна.
Она была девочкой воспитанной, но любознательной – иногда эти качества шли рука об руку, иногда конфликтовали. Лунная Мгла отреагировала на вопрос благосклонно:
– Не секрет, наоборот – из тех вещей, о которых не следует забывать.
Шпилька в адрес Фрешты. Встретив в зеркале его угрюмый взгляд – мол, погоди, доулыбаешься, – Марек еще шире ухмыльнулся. Здорово, что Шельн посадила его в лужу!
– Радуги на созданных эльфами скульптурах означают, что в городе сейчас находится кто-то из эльфийских владык. Поскольку светлая Эгленирэль вряд ли почтит своим присутствием заштатный человеческий городишко, а повелителям заморских эльфов здесь тем более делать нечего, вариант только один – в Кайну пожаловал Гилаэртис. Фрешта, прими к сведению. Хорошо, что Раймут напился и не поехал, он бы непременно с ними сшибся.
Креух со вчерашнего дня запил. Марек, заглянувший, как обычно, навестить Лунную Мглу, слышал его бормотание, доносившееся из недр павильончика: инспектор обещал какой-то Ольде, что обязательно найдет и приведет домой Рика, и просил ее не умирать. Потом Шельн прикрыла дверь, и слов стало не разобрать – только невнятные горестные звуки, напоминающие скулеж свирепого, но в данный момент очень несчастного брошенного пса.
Марек ушел оттуда в растревоженном настроении, словно соприкоснулся с чем-то непоправимым. Еще и море в сумерках протяжно вздыхало, накатывало на песок с тяжелым плеском, и в голову лезли мысли о смерти, навеянные пьяным монологом Раймута Креуха. Но все это было вчера, а сегодня Марек приехал в Кайну – в хорошей компании, если не считать Фрешты. И нет ему дела ни до каких эльфов, он не их добыча.
Оставив паромобиль на глинистом пустыре, преображенном на время праздника в стойбище машин, они влились в толпу, заполонившую улицы городка. Так и держались вчетвером. Фрешта хотел поколотить Марека, чего не скрывал, а Марек хотел расквасить физиономию Фреште, чего до поры до времени не афишировал. Вдобавок оба в меру своих способностей волочились за Шельн. Кроме того, Марек отвечал за Дафну, а та была здесь в первый раз (впрочем, как и он сам) и опасалась заблудиться, поэтому не отходила от остальных дальше чем на три-четыре шага. Эти невидимые нити связывали их, не позволяя разбрестись в разные стороны и провести время, как заблагорассудится. Разве что Лунная Мгла в любой момент могла уйти, ничего не потеряв.
Разлитое в небе золотистое вино постепенно темнело, приобретало экзотический оттенок, какого не увидишь севернее Кочующей гряды – сиреневый с изумрудной прозеленью. На этом фоне плавали клубы дыма: костров по всей Кайне горело великое множество; кроме официальной церемонии на площади перед ратушей, все желающие жгли самодельные чучела Старого Царя у себя во дворах, заодно бросая в огонь ненужный хлам – на счастье.
Иные из горожан на время праздника превратили свои дворики в харчевни. Ворота настежь, под открытое небо выставлены столы, стулья и табуреты, хозяева чем богаты, тем и угощают завернувших поужинать прохожих. Многие добирались издалека, в дороге успели проголодаться, а кайнианским трактирам и кофейням не справиться с таким наплывом посетителей.
Одна из импровизированных закусочных попалась им по дороге. Посреди двора расстелен ветхий, местами протертый до дыр узорчатый ковер, аппетитно пахнет выпечкой, сияет до блеска начищенный пузатый рукомойник.
Шельн и Фрешта сразу уселись на свободные места за старомодно громоздким квадратным столом. Марек зазевался: показалось, что в меркнущем небе над двором пролетело, тяжко хлопая крыльями, что-то большое, но когда он поднял голову, там уже никого не было, а прошмыгнувшая с улицы парочка заняла два оставшихся места.
– Эльфы – чудной народ, им бы все цветочки собирать, поссать забудут и штаны намочат, – хохотнул Фрешта, уже успевший влить в себя две бутылки пива, припасенные еще в Халеде.
– Марек, не надо, не обращай внимания, – шепнула Дафна. – Пойдем, вон там сядем.
Она кивнула на скамейку возле изгороди, отделяющей дворик от огорода. Там и устроились. Хозяйка принесла сырные лепешки, символизирующие солнце, и крепко заваренный чай, благоухающий яблоками и цветами.
– Не стоит на таких обижаться, он же на голову больной. Не связывайся, испортишь себе праздник.
– А ему – экстерьер, – мрачно пообещал Марек. – Я думал, ты захочешь встретить Равноденствие в столице.
– Если честно, я оттуда сбежала. Все надоело. Моя лучшая подруга в четвертый раз выходит замуж, причем за моего же дядю, который в три раза ее старше! Не хочу на это смотреть. Завтра я поеду обратно, а пока побуду здесь. А то ходить среди них, улыбаться как ни в чем не бывало… Им же нет дела до того, что она сама об этом думает и чувствует!
Ее лучшая подруга – это отдельный разговор. Дружили они с шестилетнего возраста, причем лидером в этой дружбе, судя по всему, была Дафна. Невзирая на. И самое странное то, что Элше, опять же невзирая на, против такого распределения ролей не возражала.
Поужинав, направились в ту сторону, куда двигалось большинство. Народу в Каину понаехало самого разного. Нарядно разодетые люди гуляли группами, пары и одиночки попадались редко: при таком наплыве чужаков лучше держаться среди своих соплеменников.
Тролли возвышались над толпой могучими чешуйчатыми глыбами. Лесные гномы в тяжелых башмаках и мешковатых пятнистых куртках с капюшонами-колпаками, щуплые, в отличие от своих подгорных сородичей, зато верткие и проворные, шныряли в толпе, как в лесу. Гоблины, подвижными смышлеными физиономиями напоминающие мартышек, отирались около переполненных заведений с вывешенными на дверях табличками «Гоблинам кофе не наливаем»  и жадно принюхивались к плывущим оттуда ароматам. Известно ведь, что кофе на них действует, как валерьянка на кошек: угостишь гоблина кофе – и потом держись! Стайки бледных водяниц с вечно влажными волосами и гибких смуглоликих дриад. Козлоногие фавны с блестящими от пота голыми торсами, поросшими курчавой шерстью. Наверняка есть тут и оборотни самого разного толка, но этих не отличишь от людей, а вот эльфов Марек пока ни одного не заметил, поэтому выкрик «Эй, ты, эльфяра позорный!» заставил его с любопытством заозираться в поисках адресата.
– Ты, че зенки лупишь, к тебе обращаются!
Сбоку, в тупиковом переулке, чуть в стороне от фонаря, расположилась теплая компания гоблинов с термосами и кружками. Диковато отсвечивают в темноте белки глаз. Благоухает кофе тройной крепости. Обладатель нагловатой обезьяньей рожи выдвинулся из потемок и заступил дорогу Мареку, слишком поздно сообразившему, кто здесь «эльфяра позорный».
– Неча ходить по нашему городу, усек с первого раза?
– Чего надо?
Отодвинув в сторону Дафну, Марек принял боевую стойку, но тут между ним и агрессором скользнула Шельн:
– Во-первых, он не эльф, а человек. Во-вторых, он со мной.
Марек видел ее со спины: коротко подрезанные светлые волосы, безупречно гладкие, отсвечивают слабым сиянием (наверное, какой-то особенный крем или бальзам), царственная осанка, белая атласная блузка с воротничком-стойкой. В ее ленивом мелодичном контральто не было угрожающих ноток, но что стало с гоблином! Тот разинул рот, несколько раз моргнул, съежился и, наконец, согнулся в неуклюжем подобострастном поклоне:
– Извините, высокая госпожа, обознался… Не хотел, не серчайте!..
Звякнула поставленная на булыжник кружка. Из потемок донесся хриплый возглас:
– Кто там нашего Гныра обижает?!
На свет выполз еще один гоблин. Короткие, до колен, штаны из облезлой собачьей шкуры, в кулаке зажат нож с широким кривым лезвием.
– Тебе кофеин в голову ударил? – все тем же ленивым, но теперь слегка удивленным тоном осведомилась Шельн. – Ну, смотри, если мы с тобой встретимся не здесь , а там , пожалеешь об этом!
Первый гоблин пихнул его в бок и что-то шепнул на ухо. В ответ заостренное складчатое ухо нервно дернулось, а его хозяин на секунду-другую окаменел – вылитая статуя с обескураженной миной, потом тоже отвесил низкий поклон. Нож, прощально блеснув в желтом свете фонаря, исчез в потайных ножнах за поясом.
– Пошли, – как ни в чем не бывало позвала Шельн.
На Марека эта сценка произвела ошеломляющее впечатление. Что за дела могут быть у Лунной Мглы с какими-то гоблинами? Словно компания опустившихся бывших слуг повстречала королеву в изгнании… И ведь они натурально перетрусили, хотя их было пятеро или шестеро.
А вот и знаменитый Драконий каскад: просторная, как площадь, набережная Каянхи, перекрытой плотиной в четыре ступени, и на каждом уровне вода обрушивается вниз из распахнутого зева громадной драконьей морды, высеченной из камня.
Толпа здесь была еще гуще, чем на окрестных улицах. Завывали волынки, плакали флейты, ярко светили фонари на увитых растрепанными цветочными гирляндами столбах. Потасовки и танцы начинались стихийно и сами собой сходили на нет, за порядком никто не следил.
Марек подумал, что по сравнению со столицей все здесь мелкомасштабно, несмотря на бурное протекание праздника.
Шельн лавировала в толпе уверенно, увлекая за собой остальных. Парапет набережной изгибался вереницей полукруглых балкончиков, с одного из них как раз снялось общество фавнов – франтоватых, с позолоченными рожками и в ярких галстуках на голое тело.
– Идем сюда! – Лунная Мгла впихнула своих спутников на балкончик, опередив семейство лесных гномов. – Подождите меня здесь. Кое с кем поздороваюсь и вернусь. И сделайте одолжение, не деритесь, не забывайте, что с вами девушка. Фрешта, понял?
– А я ниче, – ухмыльнулся Фрешта.
– Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я на тебя обиделась?
– Я же сказал, ниче, – повторил он уже без ухмылки.
Она исчезла. Фрешта откупорил бутылку пива и демонстративно повернулся спиной: раз так, плевать я на вас хотел. Марек и Дафна облокотились о парапет. Из разинутой драконьей пасти хлестала вспененная вода, а там, где она растекалась, пытаясь уподобиться черному зеркалу, плескались нагие водяницы. Вокруг покачивались цветы, пустые бутылки, мелкий мусор, но бледные водяные девушки скользили по кругу в ритуальном танце, не обращая внимания на инородные предметы.
– Кто она такая? – тихо спросила Дафна.
– Шельн? Работает в страховой компании.
Марек запнулся, обнаружив, что он, если разобраться, ничего не знает о Лунной Мгле. Не повторять же сплетни о том, что она бывшая гетера из веселых кварталов.
Над крышами по ту сторону Каянхи взметнулся огненно-розовый куст. Не успел погаснуть, как рядом распустился фиолетовый, потом золотой… На пятом или шестом залпе Марек вздрогнул, как от скользящего ледяного прикосновения к позвоночнику.
Секундой позже он понял, что на него кто-то смотрит в упор, и оглянулся, готовый… в общем, готовый действовать по обстоятельствам. Множество лиц, озаренных цветными сполохами: народ любуется праздничным фейерверком, заказанным и оплаченным магистратом города Кайны.
Ощущение чужого взгляда исчезло.
Что это было? И раньше случалось, что Марек чувствовал чье-либо внимание спинным хребтом еще до того, как замечал заинтересованную личность, но эти ощущения никогда не бывали настолько сильными. Как удар серебристой ледяной молнии… На том конце находится очень опасное существо, в этом он был уверен.
Мешанина лиц, человеческих и не очень. Еще и темнота, сотрясаемая световыми вспышками. Попробуй, угадай, кто из этого столпотворения несколько мгновений назад так на тебя уставился, словно хотел взглядом содрать кожу и выяснить, что под ней спрятано.
С фейерверком в Кайне было негусто. Всего-то дюжина залпов. Не то что в столице, где по праздникам все небо на час-другой превращается в сверкающую мозаику.
– Видали? Красотища-то какая неописуемая!
– Ма, а чего Нгракли поймал и съел крыску, а мне не дал…
– Куда прешь, как тролль безглазый?!
– А кому лепешки с нектаром вечной молодости!..
– Узнаю, кто сделал, – самого туда законопачу, шутники, огр вас задери, помойку нашли…
– Королева алых бутонов и коралловых гротов, как вас, простите, зовут?
– С фавнами не знакомлюсь.
– Вата медовая, ракушечки карамельные!..
– Видишь, ты проспорил. Это не мираж, он настоящий. Что-то невероятное… Неужели на нем нет оберегов?
– Эй, Старбо, так что ты там про свою рыбу толковал, перед тем как начали пулять? Скажешь, вот такая была рыбина – ага, конечно…
– Не, она была вот такая, длиной в полруки… Но это оказалась рыба-зомби!
– Брешешь…
– Трактат «Скажи нет еде», переписан от руки всего в пяти экземплярах! Тайные магические рецепты избавления от пищевой зависимости!
– А вот вата медовая, сама тает во рту!..
– Пиво – это вода. Я хочу нажраться по-настоящему. Я что, многого хочу?
– Дорогу благородной госпоже норг Дипрамут!
– Амулеты от сглаза!.. Сильные амулеты, два последних осталось, отдаю за полцены!..
– Тогда я ему говорю: знаешь, козлик мой ненаглядный, или ты здесь на всем готовом, или с ней…
– Мы обращались с петициями неоднократно, помойку надо было ликвидировать, пока там не поселился этот гребаный огр, а вы это мэру нашему объясните!
– Я тоже хочу крыску! Хочу кушать…
– Здесь нечего делать, пошли в Заречные кварталы – там новые лавки с витринами, стекло, короче, и все такое…
– Дурак ты, Пейг, они в аккурат перед праздником жалюзи гномьей работы везде понаставили, сам видел, и тролля с дубиной наняли, там теперь не повеселишься.
– А потом вытаскиваю еще одну и еще… Все это озеро кишело рыбами-зомби!
– Ты брехать-то горазд, а кому оно надо? Разве какой некромант спятил…
– Не-а, природное явление, понял?
– Хочу крыску и медовую вату…
– Фургул, давай, кинь бутылкой – попадешь вон в ту водяницу? Во, в старую, у которой белые патлы по воде тянутся… Оу-у… Ты че?! Сломал же, сука… Болит…
– Э, пошли, пошли скорее… Не видишь, кто это?
– Погоди… Я его трогал?!
– Пошли, не связывайся. Господа эльфы, не обращайте на него внимания, он пьяный, и мы уже уходим!
– А вблизи это существо еще…
Незнакомое слово – судя по звучанию, эльфийское. Чего только не встретишь посреди весеннего столпотворения в Кайне!
– Гил, если бы он носил обереги, мы бы уже почувствовали.
– Нет на нем оберегов, – отозвался тот, который говорил о весеннем столпотворении. – Он наш. Но, кажется, пока еще этого не понял.
До сих пор Марек слушал реплики окружающих, словно процеживая их сквозь фильтр, чтобы вовремя отреагировать, если кто-нибудь из кишащих вокруг фавнов или недоумков человеческой расы попытается пристать к Дафне. Остальное его не касалось. Однако проскочившее во второй раз «обереги» привлекло его внимание – словно царапнул по коже пролетевший мимо камешек.
Фрешта вдруг ссутулился, словно хотел спрятать голову под мышкой на птичий лад, и юркнул в толпу, оставив на парапете на четверть полную бутылку. Удивленный его маневром, Марек скорее обрадовался, чем насторожился: без этого доморощенного остряка, распираемого сознанием собственной значимости, намного лучше. А то надоело созерцать его спину, преисполненную презрения к окружающим, и не менее выразительную задницу в мешковатых штанах. Так и тянет дать пинка.
Дафна сжала губы и вскинула голову. Строгое холодноватое выражение, предназначенное не Мареку, а кому-то другому: взгляд направлен поверх его плеча.
Тут Марек догадался обернуться, но не успел. Вернее, не успел сделать это самостоятельно: чья-то рука взяла его за плечо и бесцеремонно развернула на сто восемьдесят градусов.
Их было трое. Как же он не заметил их раньше?.. Хотя, они, наверное, применили чары личины – эльфы, что темные, что светлые, часто так делают, если не желают выделяться в толпе. И разговаривали на человеческом языке, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, только один раз проскочило эльфийское слово.
Теперь маскирующие чары рассеялись. Раскосые миндалевидные глаза, длинные волосы. Черты лиц изысканно тонкие, но твердые. Скорее всего, это темные эльфы – те, что живут в сильварийском чаролесье.
Вот от них-то Фрешта и сбежал…
Марек дернул плечом, сбрасывая руку высокого черноволосого эльфа. Этот, единственный из троих, носил на голове серебристый обруч с большим овальным сапфиром.
– Что вам надо?
– Откуда ты взялся? – игнорируя его тон, спросил эльф.
– А вас оно касается? Я свободный человек, подданный королевы Траэмонской.
– И что же такому свободному человеку понадобилось в Кайне?
– Не ваше дело, – огрызнулся Марек. – Никому не запрещено здесь гулять.
Словно в подтверждение его слов, мимо прошествовал, расталкивая не успевших посторониться прохожих, пьяный тролль в цветастой женской юбке и нахлобученной на голову конторской корзине для мусора.
– Тебе-то как раз запрещено. Тем более без оберегов.
Речь вроде бы учтивая, но в уголках губ притаилась ухмылка типа «ну все, попался, и куда же ты теперь денешься?». Не только у этого, с сапфиром, – у всех троих.
«Да они принимают меня за своего ! – осенило Марека. – За полукровку, которого можно утащить в Сильварию, инициировать и превратить в настоящего темного эльфа. Влип, как последний дурак…»
Теперь он испугался, и губы черноволосого удовлетворенно дрогнули, выпуская спрятанную до поры ухмылку наружу.
Только испугался Марек не эльфийской инициации, о которой никто ничего толком не знает, но рассказывают всякие ужасы, а совсем другого. Из человека нельзя сделать эльфа. Разобравшись, кто он такой, его отпустят, но это будет потом, когда разберутся, а если они сейчас уведут его с собой, Дафна останется одна в незнакомом ночном городе, посреди разгулявшейся толпы. Шельн куда-то запропастилась, Фрешта удрал, вокруг полно фавнов, троллей, гоблинов, пьяной человеческой шушеры… Поэтому не грубить и не выделываться, а спокойно объяснить оппонентам, что они заблуждаются.
– Понятно. Я этих оберегов никогда не носил, мне они просто не нужны, потому что я не полуэльф и не четвертьэльф. Меня зовут Марек Ластип, я из Траэмона. Возможно, вы слышали – торговый дом «Волшебная стирка», семейное предприятие Ластипов. Если у вас есть списки тех, кто вас интересует, можете проверить. То, что я похож на эльфа, – это какая-то примесь в прошлом, седьмая вода на киселе. Генетический казус, все мои родственники сильно удивлялись, что я так выгляжу. И знаете, я тут не один, со мной моя невеста, – взгляд на Дафну, бледную, превратившуюся в живое изваяние, только шевелятся от дуновений легкого ветерка выбившиеся из гладкой прически пряди волос. – Я не могу оставить ее одну, поэтому свяжитесь, пожалуйста, со своим архивом прямо отсюда, у вас же есть магия дальней связи.
– Да мы прямо здесь проверим, – собеседник Марека вскинул изящно изогнутую эльфийскую бровь. – Это проще, чем ты думаешь.
Насмешливые нотки из его голоса не исчезли, но добавился оттенок досады. Значит, почти удалось убедить.
Чуть не полез в драку – рефлекторно, поддавшись рванувшемуся наружу протесту против посягательства на личное пространство, – когда эльф бесцеремонно взял его за руку и завернул рукав.
– Давай подергайся, – хватка усилилась, и все-таки Марек сумел не скривиться. – Действительно, оберегов ты не носил, даже ни разу не надевал… После них остаются следы, которых не скроешь. Невидимые для человеческого глаза, но неизгладимые.
Эльф разжал, наконец, пальцы.
«Синяк, наверное, останется. Вот скотина… Надеялся, что ли, что я заору на всю площадь?»
– Я и сам мог это сделать, – процедил он, только теперь дав волю злости. – Убедились, что я не помесь? И сделать из меня эльфа не получится.
– Очень жаль, – черноволосый улыбнулся ему с неожиданной теплотой. – Было бы лучше, если бы ты оказался эльфом, хотя у тебя, кажется, иное мнение на этот счет. Леди, приношу извинения за беспокойство.
Безупречно грациозный полупоклон в сторону Дафны. Как будто он только сейчас заметил ее присутствие! Секундой позже эльфы, все трое, растворились в толпе. Вероятно, опять применили чары личины.
– Эльфяра позорный… – пробормотал Марек услышанное от гоблинов ругательство.
– Тише, – попросила девушка, испуганно стрельнув глазами по сторонам. – Знаешь, кто это был?
– Мерзавец, который пришел в человеческий город, хотя его сюда никто не звал, и еще цепляется к людям, словно он тут хозяин…
– Это Гилаэртис, повелитель темных эльфов, – сообщила Дафна, прежде чем Марек успел перевести дух и высказаться дальше. – Я видела их портреты. Обошлось ведь. Ты действительно очень похож на них, и он не сразу понял, что ты полностью человек. Ничего же не случилось.
«Не считая того, что этот тип чуть мне руку не раздавил!»
Со стороны это было незаметно, и Дафна об этом не знает. Мысль о том, что рядом может происходить много такого, чего мы просто не видим, потому что оно происходит украдкой, на мгновение поразила Марека – словно его внимание сковало тонким ледком, но в следующий момент вернулось саднящее чувство оскорбленного самолюбия.
– А если бы даже я был наполовину эльфом – ну и что? Это, что ли, дает им право хватать меня и тащить с собой, не спрашивая, согласен я или нет?
– Если бы ты был полуэльфом или четвертьэльфом, ты бы носил обереги и не ездил в такие места, где можно их встретить, – рассудительно ответила девушка.
– Я не об этом. Кто дал ему право ко мне цепляться?
– Эльфам нет дела ни до чьих прав. И вообще, что такое права, понимают только люди и еще гномы-вольнодумцы – те, которые уходят из своих общин, а все остальные смотрят на вещи иначе. Я читала, что в языке троллей слово «кырат», которое означает «право», никогда не используется самостоятельно, только в составе сложных слов – «право сильного», «право дележа добычи», «право первого куска», а у фавнов такого понятия нет вообще, вместо него употребляется слово, которое правильно переводится как «отсутствие запрета на осуществление желаемого».
– Ага, нам это тоже на лекциях говорили. Но эльфы – это все-таки не фавны и не тролли, и если они утверждают, что понимают больше нашего, могли бы хоть иногда соответствовать своим самохарактеристикам!
Бывало, что они пускались в такие дискуссии, но сейчас обстановка не располагала. Балкончик над замусоренной Каянхой. Из пасти каменного дракона с шумом и плеском извергается вода, на некотором расстоянии от водопада по сморщенному черному глянцу ползут кружевные лохмотья пены. Водяницы исчезли – Марек не заметил, когда; наверное, пока он общался с Гилаэртисом. Толпа на набережной поредела, но все равно гуляющих много, и народ охвачен взрывоопасным хмельным возбуждением. Теплый ветерок не спасает от духоты, только снова и снова перемешивает густые запахи пива, мочи, пота, кофе, заиленной реки.
Хорошо бы поскорее оказаться в другом месте, в каком-нибудь уютном кафе, но Лунная Мгла сказала ждать ее здесь и до сих пор не вернулась, а без нее Марек с Дафной в два счета заблудятся.
Шельн появилась через секунду после того, как он о ней подумал. Соответствуя своему прозвищу, она скользила в толпе, подобно блуждающему лунному лучу, и, казалось, была окутана своим собственным мерцающим маревом. Иллюзия. Блузка строгого покроя и струящаяся до щиколоток юбка с боковыми разрезами сшиты из блестящего белого атласа, отражающего свет фонарей. Хотя вполне может быть и так, что одежда Шельн зачарована – это дорогое удовольствие, но если она и вправду была гетерой высшего разряда… И ничего удивительного, что все уступают ей дорогу, ведь она такая красивая.
Следом за Шельн появился Фрешта. Взял бутылку, которая так и ждала его на парапете, придирчиво осмотрел, принюхался и допил содержимое. Не пропадать же добру. Пустую бутылку швырнул в реку – и не просто так швырнул, а неспешным уверенным жестом парня, знающего себе цену. Немного подумав, туда же плюнул.
«Как ни в чем не бывало, – невольно восхитился Марек. – Как будто не ты полчаса назад от темных эльфов драпанул!»
Когда проходили под фонарем, он приостановился и завернул рукав рубашки: ожидаемого синяка все-таки не осталось. Все равно сволочь.
Длинная широкая улица, слева тянутся однообразные постройки, похожие на склады. Фонари, подвешенные на ржавых кронштейнах в виде отводящих беду драконьих лап, озаряют лепные карнизы: орнамент-заклинание, оберегающий от покражи имущества. Все выглядит запущенным. Справа парк, из душистых потемок доносятся визги, треск ветвей и шорох травы, блеющий смех фавнов, страстные стоны. Марек даже различал смутно мелькающие за стволами силуэты. Он хорошо видел в темноте. Наверное, не хуже кошек и эльфов.
Улица вывела к побитой каменной лестнице, уводящей вверх. Судя по музыке и иллюминации, там, наверху, протекало веселье более цивилизованное, чем в чащобе городского парка.
Три марша зигзагом, на нижней из лестничных площадок засела компания гоблинов. Марек почувствовал, как напряглась Дафна, которую он поддерживал за локоть, чтобы не оступилась, и взялся за рукоятку пристегнутого к поясу кинжала.
– Госпожа, у нас есть, чего ищете! – плутовато-счастливым голосом сообщил поднявшийся навстречу людям субъект, наряженный в малиновый камзол с позолоченными пуговицами и пятнистые коричнево-зеленые штаны, снятые, скорее всего, с какого-то невезучего лесного гнома. Впрочем, камзол тоже явно был с чужого плеча. – Знамо дело, за деньги… Мы старались!
– Показывайте, – велела Шельн.
Марек расслабился. А гоблины повытаскивали замызганные коробочки, мешочки, жестянки – у кого что было – и при свете повисшего над площадкой магического шарика начали демонстрировать Лунной Мгле их содержимое.
Желуди. И не подумал бы, что их столько разновидностей: кроме обыкновенных дубовых есть еще полупрозрачные – как будто сделанные из стекла, и крапчатые, и крохотные золотистые, и черные размером с кулак. Шельн каждый придирчиво рассматривала, нюхала, прижимала к уху, словно морскую раковину, и в конце концов откладывала: не то.
– Нужного нет, – вздохнула она, перебрав все приношения. – Вот вам за труды, – несколько купюр, не крупных, но и не самых мелких. – Купите себе кофе. Если найдете что-нибудь еще, несите, только не вздумайте таскать одно и то же. Вот у тебя и у тебя было несколько штук, которые вы показывали в прошлый раз. Последнее предупреждение, поняли?
Гоблины пристыженно забормотали оправдания. Вся эта шатия выглядела сейчас покладистой и неопасной. Один из них поймал, словно комара в воздухе, и спрятал в карман светящийся шарик.
– Я знаю в Траэмоне одного коллекционера, который помешан на желудях, – вполголоса объяснила Шельн своим спутникам, когда поднялись наверх. – Богатый аристократ, из моих, гм, бывших клиентов. Ему нужны такие, каких у него в коллекции еще нет, но он, по-моему, уже собрал все на свете. Готов платить сумасшедшие деньги за ерунду… – она рассмеялась мягким снисходительным смехом.
– Никогда не думала, что есть дубы с такими разными желудями, – светски поддержала беседу Дафна.
– Это не обязательно дубы. Те, что похожи на стеклянные безделушки, растут на ползучих побегах вроде плюща, а черные – на деревьях в три-четыре обхвата, с листьями жесткими, как свиная кожа.
Улица в двойном ожерелье фонарей, в конце виднеется городская площадь с ратушей, охваченной розово-золотым магическим заревом. Приличная публика чинно прогуливается, не совсем приличная – слоняется зигзагами, обнимается с фонарями, потягивает пиво из бутылок или поедает сладости, расположившись прямо на тротуарах под стенами домов. Один гоблин пытается вскарабкаться на фонарный столб, горланя, что хочет на луну.
– Сколько же он чашек кофе в себя влил? – заинтересованно хмыкнула Шельн.
В витрине лавки, освещенной несколькими тусклыми лампочками, из кусков мыла выстроен замок, а коробки порошка «Волшебная стирка» изображают крепостную стену. Даже здесь его продают, с легким удивлением отметил Марек.
– И каких только диковинных тварей не встретишь в Кайне праздничной ночью!
Знакомый – теперь уже знакомый – голос заставил его резко повернуться. Те же трое эльфов, которые привязывались к нему около Драконьего Каскада.
– Это вы, случайно, не нас имеете в виду?
– Не тебя. – Гилаэртис одарил его почти ласковой, но в то же время пренебрежительной усмешкой. – Шельн, ты, говорят, повадилась ужинать на скотобойне и теперь питаешься падалью? Ну и как оно, понравилось?
– Настоящей падали, Гил, я еще не пробовала, – губы Лунной Мглы растянулись в ненавидящей улыбке, в глубине светлых глаз вспыхнули огоньки. – Настоящая падаль – это ты!
– Последняя кровопийца из клана Тхаориэнго стала стервятницей, занятная развязка…
– Не смейте ее оскорблять!
– А тебя не учили, что вмешиваться в разговор старших невежливо?
Гилаэртис был выше и смотрел на Марека сверху вниз. Казалось, даже в синем камне его головного обруча пляшут насмешливые искорки, хотя на самом деле в сапфире просто отражался свет ближайшего фонаря.
– Вы должны извиниться.
– Марек, не надо, – раздался сбоку голос Шельн. – Это личные счеты, которые тебя не касаются.
– Пусть извинится, иначе ему придется со мной драться!
Не сводя глаз с противника, Марек вытянул из ножен кинжал. Не то чтобы он совсем не боялся, но поднявшаяся злость пересиливала страх.
– Напрасно, – улыбнулся эльф. – Такие штуки иногда ведут себя непредсказуемо. Не знаешь об этом?
Рукоять из драконьего дерева шевельнулась. Как будто поймал змею, и та пытается высвободиться – осторожно, но настойчиво. Содрогнувшись, Марек отбросил извивающееся оружие.
Одновременно, боковым зрением: Дафна отступила к дому, лицо одного цвета с беленой кирпичной стеной, Шельн схлестнулась с другим эльфом, словно их закружил посреди улицы ураганный ветер, а Фрешты след простыл. Смуглый золотоволосый эльф в одеянии леопардовой расцветки наблюдает, не вмешиваясь, за поединком своего товарища и Лунной Мглы.
Марек остался один на один с Гилаэртисом.
– Еще и оружие выбросил, куда это годится… И что дальше, кинешься на меня с голыми руками?
Марек и кинулся со всей дури, чего, наверное, не следовало делать. Отклонившись ленивым грациозным движением, эльф поймал его запястье, резкая боль, а потом долговязые фонари, старинные провинциальные дома, ночное небо – все это крутанулось, после чего Марек обнаружил, что стоит на коленях на мостовой.
– Ты слишком легко поддаешься на провокации, – что самое обидное, противник разговаривал с ним без злости, доброжелательным тоном. – Благородная ярость и никакой выдержки, выпороть тебя мало за такой героизм.
Марек чувствовал себя оглушенным. Стиснув зубы, попытался подняться. Вроде бы рука в порядке… Эльф продемонстрировал, что запросто мог бы ее сломать, и этим ограничился. Якобы пожалел.
Встать он не успел, Гилаэртис сгреб его за шиворот и легко поставил на ноги. Все с той же улыбкой, мягкой и чуть-чуть сожалеющей. Марек готов был зубами ему в глотку вцепиться, лишь бы стереть эту проклятую улыбку.
– Да ты настоящий звереныш! Торговый дом «Волшебная стирка», а гонора, как у высокородного. Смелость без самообладания немногого стоит, прими к сведению.
– Хватит паясничать, и сражайтесь, как мужчина! – сжав кулаки, выпалил Марек застрявшую в памяти чужую фразу то ли из какого-то спектакля, то ли из книжки.
– Рискованное предложение. Как мужчина я бы с удовольствием сразился с тобой в другой обстановке. Если ты понимаешь, о чем я…
Марек понял, о чем он. Не маленький. Если до сих пор его распирала обыкновенная злость, то теперь вскипело бешенство, какое ему всего-то несколько раз в жизни доводилось испытывать.
– А в рыло, харя эльфийская?
Наверное, это было не самое остроумное оскорбление и вдобавок не шибко грамотное – первое, что пришло в голову, зато Гилаэртис наконец-то перестал улыбаться.
– Разве можно отказать в такой просьбе?
Удар по лицу. Марек пошатнулся, но устоял на ногах.
Всего лишь пощечина, хлесткая, с оттяжкой. Опомнившись, он бросился на эльфа с кулаками. Отлетел, растянулся на булыжнике. Оттолкнувшись саднящими ладонями, вскочил, снова бросился на врага, тот опять его отшвырнул.
– Хочешь, чтобы тебя проучили по-настоящему? – поинтересовался Гилаэртис после четвертого или пятого раза. – Если не уймешься, заберем с собой.
Эта угроза подействовала, как ушат холодной воды.
– Мы… с вами… еще встретимся… – сидя на мостовой, прохрипел Марек.
Дыхание сбилось, по горлу как будто прошлись изнутри наждаком. И куда делась Дафна? Неужели златокудрый эльф в пятнистой тунике уволок ее в подворотню – полную чернильной темноты арку в белой как мел кирпичной стене с кирпичными же полуколоннами по бокам?.. Да нет, вот он стоит, и Шельн с ее противником здесь – замерли и скалятся друг на друга, как две дикие кошки.
– Ничего не имею против, – усмехнулся Гилаэртис.
К нему вернулось хорошее расположение духа, чего нельзя было сказать о Мареке.
– Где моя девушка?
– Сбежала, – на этот раз отозвался златокудрый. – Она оказалась умнее, чем ты. Не ушибся?
– Разве что несколько синяков, – возразил Гилаэртис. – Я же его бережно, как хрустальную вазу… А теперь играем в молчанку: если он скажет еще хоть полслова – пойдет с нами.
– Смотри, он все-таки перетрусил, хотя отчаянно делает вид, что это не так, – золотоволосый шагнул ближе, разглядывая Марека с обидным любопытством.
Стиснуть зубы и молчать. Опасность достаточно серьезная. Они же сейчас начнут нарочно провоцировать…
– Ты кое-чего не заметил: пока он на меня кидался, его девушку увели какие-то фавны. Кажется, она сопротивлялась.
Марек закусил губу. Молчать, молчать, молчать… Если его утащат с собой темные эльфы, Дафне он ничем не сможет помочь.
Нетвердо встал, озираясь.
– Они уже далеко ушли, не догонишь, – пряча в мерцающих раскосых глазах улыбку, посочувствовал Гилаэртис.
Марек ответил ему бешеным взглядом. Главное – молчать.
– Тебя не интересует, в какую сторону они пошли? Если интересует – спрашивай… К моему великому сожалению, тебя нельзя превратить в эльфа, но зато с тобой можно сделать много всякого другого. Рассказать, что мы с тобой сделаем?
– Гил, сука, не знаю, как с Мареком, а со мной вы трое точно еще встретитесь! – прошипела Шельн. – Растерзаю и потроха по округе разбросаю, поняли?!
Никто не успел ей ответить. Пронзительные трели полицейского свистка. Гилаэртис что-то бросил вполголоса, и эльфы исчезли, словно скользнувшие в темноту тени. Марек увидел приближающихся со стороны площади служителей порядка в парадных мундирах и в придачу здоровенного тролля с дубинкой, на его налобной повязке тоже сверкала начищенная кокарда муниципального служащего. А впереди этой группы бежала Дафна, живая и невредимая, только очень бледная.
Ноги подкосились, теперь уже от облегчения, и он снова уселся на мостовую. В самый раз, чтобы увидеть, как из-за мусорного бака возле стены высунулась голова Фрешты.
– Марек, с тобой все в порядке? – склонившись над ним, спросила Дафна.
– Ерунда. Пара синяков. А с тобой?
– Я решила позвать полицию, – девушка понизила голос. – Они сначала отмахнулись, но я показала им королевский перстень, и сразу побежали, целой толпой! В первый раз этим воспользовалась…
Значит, не было никаких фавнов. Гилаэртис морочил ему голову.
Фрешта выпрямился в полный рост, огляделся, степенно отряхнул штаны. Облил презрением получившего трепку Марека.
Тот тоже поднялся с тротуара, отрицательно мотнув головой, когда один из полицейских попытался ему помочь.
– Идемте отсюда. – Шельн, несмотря на свой поединок с темным эльфом, выглядела безупречно – и волосы лежат гладко, и на сияющем белом атласе ни пятнышка. – Вот это не забудь, – она подобрала кинжал.
Марек машинально протянул руку и тут же отдернул, как от змеи, хотя сейчас кинжал вел себя смирно.
– Да бери, не бойся. Трюк Гилаэртиса. Эльфы обладают властью над всем, что сделано из дерева, – разве ты не слыхал об этом? Никогда не используй против них оружие с деревянными элементами.
– Запомню, – пробормотал Марек.
Ушибы заныли только сейчас. Вдобавок кровоточащие ссадины на ладонях, и колени, наверное, разбиты.
– Пошли туда, где народу побольше, – распорядилась Шельн. – Даже если опять нарвемся на Гила, в присутствии почтенной публики он обычно не выходит за рамки. Благодарю вас, господа!
Она одарила спасителей такой ослепительной улыбкой, что лица у всех счастливо размягчились. Потом полицейские неспешно двинулись по улице, заглядывая в подворотни. Тролль лупил дубинкой по каждому попадавшемуся по дороге мусорному баку, и замирающий металлический гул вплетался в какофонию праздничной гулянки.
На площади столпотворение, раздача бесплатных лепешек с медом и сыром, общий хоровод вокруг выгоревшего до углей кострища. Дальше, в огороженном решеткой сквере, квартет пожилых фавнов играет танцевальные мелодии. Вход платный – десять дубров.
– Нам сюда, – решила Лунная Мгла.
Под деревьями расставлено множество плетеных кресел. Удалось отыскать пару свободных – для дам, а Марек и Фрешта устроились на камнях.
Крупных камней с блестящими вкраплениями, стеклянистыми прожилками и торчащими сростками нежных продолговатых кристаллов – словно иные из глыб зацвели, как столетние кактусы, – здесь было чуть ли не больше, чем деревьев. Медная табличка на воротах сквера сообщала, что это дар вольному городу Каине от народа Кочующей гряды, в благодарность за продовольственный обоз в приснопамятном году, когда темные эльфы, в ту пору еще не истребленные, заблокировали выходы из подгорного царства и чуть не уморили гномов голодом. Чего они не поделили, табличка умалчивала.
Дафна хотела уступить кресло Мареку как пострадавшему, но он наотрез отказался – еще чего не хватало.
Сквер освещали гирлянды желтых, розовых и оранжевых магических фонариков в виде цветочных бутонов. Среди дареных камней, незатейливо подстриженных деревьев и расположившихся в креслах посетителей сновали официантки, одетые сказочными феями – в блестящих колпаках, кружевных платьицах и с проволочными крылышками, обтянутыми белым шелком. Предлагали всем желающим мороженое и игристое вино в бумажных стаканчиках. На просторной шахматной площадке кружились и топтались пары танцующих, гирлянды наполненных теплым светом бутонов сплетались у них над головами в цветной узор.
Марек зажмурился, стиснул мягкий стаканчик, расплескав остатки вина. Только сейчас, спустя полчаса после инцидента, он почувствовал себя униженным. Ощущение было острым, как будто бритвой полоснули. Он впервые в жизни получил пощечину. Дома его почти не били, не считая шлепков в младшем возрасте; в школе дрался с переменным успехом, но никогда не оказывался в положении беспомощной жертвы, и все знали, что за ним не пропадет дать сдачи. Чтобы кто-то с ним обошелся, как эта сильварийская сволочь, – такого еще не бывало.
– Забудь об этом, – Лунная Мгла словно угадала, о чем он думает. – И на будущее – не связывайся с эльфами, особенно с этими. Тебе в общем-то повезло. За «харю эльфийскую» Гилаэртис мог убить. Наверное, его остановило то, что ты похож на эльфа, рука не поднялась. Если еще когда-нибудь с ним столкнешься, больше ничего такого не говори.
– Ага, а что он мне сказал, вы слышали?
– У него, естественно, разные мерки для себя и для других, – невозмутимо пояснила Шельн. – Он может позволить себе то, что другие позволять по отношению к нему не должны.
– Вот это я ненавижу, – угрюмо сообщил Марек, сжав в кулаке пропитанный вином бумажный комок. – Когда разные мерки.
– Ненавидишь или нет, но ты ведь не можешь ничего с этим сделать. Поэтому послушай моего совета: забудь. А за оскорбления в мой адрес я как-нибудь сама расквитаюсь. Я работаю в «Ювентраэмоне», и мы для Гилаэртиса – как хорошая кость в горле. Мы с Раймутом не единожды отнимали у него кусок, который он собирался проглотить, – она подмигнула. – Все, закрыли тему. Праздник в разгаре, и мы, между прочим, пришли на танцы. Сейчас начнется мариньеза, умеете?
Марек кивнул: студенты филологического колледжа раз в неделю посещали танцкласс в обязательном порядке. Дафна тем более умеет, она же вращается при дворе. Фрешта тоже важно кивнул – еле-еле, чтобы голова, не ровен час, не отвалилась и не закатилась под соседнее кресло, – и издал утвердительное междометие.
Мариньеза, «танец морской волны», вошла в моду недавно. Ее ритм от начала к концу несколько раз меняется: то медленный и плавный, то «штормовой».
Станцевать мариньезу с Лунной Мглой, великолепной и манящей, как волшебные дали сновидений… Вот теперь Марек забыл о Гилаэртисе. Или, вернее, почти забыл. Мысленная картинка, запечатлевшая повелителя темных эльфов с его издевательской улыбкой, перестала быть такой мучительной, даже вовсе потеряла значение. Пусть не насовсем – Марек понимал, что она еще вернется, и ему теперь жить с этим воспоминанием, как с неистребимой ссадиной. Но здесь и в этот момент что-то значила только Шельн с ее безмятежно сияющими опаловыми глазами. Шельн, окутанная странным, почти неуловимым будоражащим ароматом, навевающим грезы о невозможном полете в ночном небе над залитыми лунным светом дебрями чаролесья.
– Я приглашаю вас на танец, – произнес Марек охрипшим голосом, поднимаясь с камня.
Он чувствовал себя так, словно умрет на месте, если Лунная Мгла его сейчас отошьет.
Фрешта тоже встал и солидно предложил:
– Станцуемте?
Шельн переводила взгляд с одного кавалера на другого, и ее лицо было непроницаемо, как прекрасная мраморная маска. Сидящая рядом с ней Дафна выпрямила спину, благовоспитанно сложила руки на коленях – слегка побледневшая и неподвижная, как будто спряталась внутри себя глубоко-глубоко. Над сквером уже растекались первые аккорды.
– Других вариантов нет? – осведомилась Лунная Мгла.
Оба глядели на нее в недоумении – какие там еще варианты? – и непримиримо косились друг на друга.
– Мерзавчики вы оба, – беззлобно констатировала Шельн. Ленивым кошачьим движением поднялась с кресла и повернулась к Дафне: – Давно мечтаю станцевать мариньезу с красивой девушкой. Идем?
Марек и Фрешта опомнились уже после того, как Дафна молча подалась, словно зачарованная, навстречу Лунной Мгле, и они, держась за руки, вышли на шахматную площадку, закружились, сцепившись, в пока еще медленном темпе.
Фрешта сплюнул в траву, разочарованно выругался и потянулся за оставленным на камне стаканчиком с выдохшимся вином.
Сникший Марек плюхнулся в свободное кресло. Который по счету шок за этот вечер? Пора бы уже и привыкнуть… Честное слово, он не хотел обидеть Дафну. Вообще о ней не думал. Разве он виноват, что ему нравится Лунная Мгла? Может быть, Дафна и сама не хотела с ним танцевать, она же ничего не сказала вслух, она никогда не говорит на такие темы… Проучили, как щенка. Чего он особенного сделал?
Проглотив застрявший в горле комок, он отыскал их взглядом среди кружащихся пар. То ли очарования Шельн хватало на двоих, то ли до сих пор он чего-то не замечал, но Дафна в объятиях Лунной Мглы показалась ему удивительно красивой.
Фрешта снова пробурчал ругательство.
– Заткнись, – не глядя на него, бросил Марек.
– Че?..
– Плохо слышишь? Заткнись.
– А ты вообще не вякай. Эльф тебе рожу набил, и еще добавит, если напросишься, понял?
– Ага, мне эльф рожу набил, а до тебя он вообще не добрался, потому что ты в помойке отсиживался.
– Че ты сказал?.. Да я тебя самого в помойке похороню! Шлюхи они обе, и Мгла, и твоя невеста.
– Ты сейчас такой смелый, а чуть что, сразу обратно в помойку зароешься. Слабо ведь выйти со мной отсюда и разобраться там, где никто не помешает?
– Это мне слабо? – Фрешта выкатил глаза и презрительно оскалился, но, по мнению Марека, выглядело это не устрашающе, а довольно-таки глупо. – Ну, пошли, мозгляк!
Мариньеза продолжалась, теперь уже в «штормовом» темпе, и Шельн с Дафной не заметили, как их кавалеры пробрались к воротам, петляя среди камней и деревьев, а потом выскользнули за пределы оазиса, в разгоряченную толпу.
Если обогнуть сквер, дальше будет площадка, отгороженная с одной стороны штабелем пустых ящиков из-под праздничного реквизита, с другой – задними стенками поставленных в ряд парусиновых шатров. Решетка сквера оплетена плющом, оттуда ничего не видно. Местечко укромное, и свидетелей нет.
– Ты, мозгляк паршивый, – снова завел свое Фрешта, – ненавижу таких, как ты, – культурных, смазливых, по-столичному одетых, которые ходят, как графья…
Марек собирался не слушать его, а бить, и ударил первый, не дожидаясь, когда оппонент выскажется до конца. Соображения Фрешты по поводу личных качеств и поведенческих особенностей Марека Ластипа его не интересовали.
Они дрались, как двое остервеневших молодых животных, и для каждого противником был не только вот этот парень, который сказал не то, но и кое-кто еще, находящийся не здесь. Для Марека – повелитель темных эльфов, для Фрешты – клиенты «Ювентраэмонстраха», богатые маменькины сынки, ради которых он рисковал загривком вместе с Раймутом Креухом, потому что за эту работу хорошо платили. Молотя друг друга, оба в то же время сражались с призраками.
Фрешта был тяжелее, но Марек превосходил его и в скорости, и в ловкости, и знал больше приемов. Когда и применять все эти приемы, как не сейчас! Нож он выбил у противника сразу, и второй, поменьше, извлеченный из-за пазухи, тоже выбил. Его собственный кинжал с рукояткой из драконьего дерева так и остался в ножнах. Когда Фрешта, мыча, распростерся на забрызганной кровью брусчатке, Марек с трудом удержался, чтобы не отвесить ему пинка напоследок. Хотелось, но нехорошо ведь бить лежачего, он и так не может встать, и картофельная физиономия расквашена вдрызг, свои не узнают.
Ему самому тоже досталось: костяшки пальцев ободраны, левый глаз медленно, но верно заплывает, да и число синяков, похоже, удвоилось.
Откуда вокруг столько народу?.. Никого же не было… Их окружало кольцо зрителей, в основном мужчины и парни, но полиции не видно. По крайней мере, в первых рядах.
– Держи, победитель! – кто-то сунул ему бутылку пива.
Почему Фрешта не встает? Притворяется, что ли?
– Эй, ты чего? – спросил Марек.
Поверженный недруг не ответил. Прерывистое глухое мычание вряд ли можно считать за ответ. Темные кровавые разводы у него на лице поблескивали в свете торчавшего за шатрами фонаря, как страшноватый грим.
– Что здесь такое?
Расталкивая столпившуюся публику, на площадку вышла Лунная Мгла, следом за ней протиснулась Дафна. Марек невольно опустил взгляд.
– Молодцы парни, – оценив обстановку, вздохнула Шельн. – Хорошо вы тут без нас повеселились!
Присела около Фрешты. Тот замычал громче, словно против чего-то протестовал. Марек смотрел мимо всех, на островерхий купол ближайшего шатра, увенчанный вымпелом с веселой рожицей, и на душе было скверно: победа получилась… не такая, как ему хотелось.
– Ногу-то зачем сломал? – с упреком спросила Шельн. – Проклятье, и руку тоже… Твою девушку увела я, а отвалтузил ты Фрешту. Считаешь, оно правильно?
– Я хотел его заткнуть, – угрюмо пробормотал Марек.
– Ну и заткнул бы, калечить-то зачем? Нет бы взял пример с этой сволочи Гила – больно, обидно, элегантно и никакого членовредительства.
Напоминание о стычке с Гилаэртисом – удар ниже пояса. Марек окаменел, чувствуя, как в глазах закипают злые слезы. Только этого не хватало…
– Деньги у тебя есть? – уже другим тоном, спокойным и деловитым, осведомилась Лунная Мгла.
– Да, – выдавил он.
– Давай. На первую помощь и на транспортировку. За удовольствия, знаешь ли, надо платить. Эй, кто-нибудь, кто хочет заработать! – она повысила голос. – Живо найдите и приведите сюда лекаря!
Несмотря на то, что трезвых в этой толпе было полтора индивида, и на царившую вокруг неразбериху, лекарь вскоре появился. Потасканный, в очках с треснувшим стеклом и с винными пятнами на жилете, но свое дело он знал. Наложил лубки, перебинтовал разбитую голову. Дафна взялась ему помогать, перемазалась кровью, вдобавок кто-то из зевак наступил ей на подол – удручающих размеров прореха на уровне бедра, хорошо, что у Лунной Мглы нашлась булавка. Впрочем, Шельн удалось раздобыть даже носилки и тролля, подрядившегося тащить их до машины.
За другие ручки носилок взялся Марек. Так и пошли. Впереди маячит могучая сутулая спина, покрытая крапчато-серой чешуей. Фрешта, жалкий, измордованный, съежившийся, словно проколотый воздушный шарик, то ли задремал, то ли находится в беспамятстве. Шельн и Дафна идут сбоку, откровенно недовольные. И это – победа?
Марек чувствовал себя победителем совсем недолго – несколько мгновений, пока стоял над лежащим Фрештой и еще не знал насчет переломов. Кто-то хлопнул его по плечу, сунул в качестве «приза» бутылку пива. Вот она, кстати, никуда не делась, в кармане. Получается, что победа – всего-навсего ощущение, чудесное, опьяняющее, но кратковременное. А то, что сейчас, – это уже последствия победы…
Такие невеселые размышления занимали его всю дорогу. Спустя, наверное, час добрели до стойбища паромобилей. Вовремя, потому что руки понемногу начинали неметь – носилки тяжелые. Глаз ощутимо заплыл. Дафна спотыкалась, придерживала порванную юбку. Одна Шельн выглядела так же, как в начале их прогулки по Кайне.
Навстречу попались двое в пестрых деревенских нарядах, спешившие туда, где продолжалось веселье.
– Глянь, как знатно люди повеселились! – с завистью заметил мужчина, пихнув в бок свою спутницу. – И мы так могли бы… А ты, Стефа, пока собиралась, пока свою красоту зазря наводила, все хорошее пропустили.
– Успеем еще, дурохлеб, – проворчала коренастая женщина в белой кофте с вышитыми рукавами. – Чай, до утра далеко… Чем рот разевать, потяпали!
Они прибавили шагу.
Уже около машины Марек спохватился: как же поедем, если Фрешта не в состоянии сесть за руль?
– Я сяду, – бросила Шельн. – А его надо устроить на заднем сиденье.
– Вы умеете управлять паромобилем?
– Я умею все.
Залить воды, развести пары… Наконец давление в котле поднялось до нужного уровня, и рыдван тронулся; осторожно петляя между своими неподвижными собратьями, выполз на темную дорогу. Марек и Дафна вдвоем втиснулись на сиденье рядом с водительским, Фрешта полулежал позади, с рукой на перевязи, вытянув на кожаном диванчике закованную в лубки ногу. Как объяснила Дафна, лекарь влил ему в рот несколько глотков обезболивающего дурманного питья – видимо, зелье было сильнодействующим, потому что он до сих пор не очнулся. Оно и к лучшему.
Марек долго собирался с духом, прежде чем хмуро произнести:
– Жалко, что так вышло… Я не хотел испортить вам праздник. Извините.
– Все уже позади, – натянуто-вежливым тоном отозвалась Дафна.
– Фрешта заслуживал взбучки, – сказала Шельн. – Плохо другое: ты ухайдакал парня из «Ювентраэмона», и если у нас вдруг выезд – а это, между прочим, всегда бывает вдруг, – я не знаю, кто его заменит. Раймут тебе спасибо не скажет, да и я не скажу.
– А что, Фрешта такой незаменимый? – виновато спросил Марек, глядя на белесую пыльную дорогу, стелющуюся перед машиной в сиротливом свете подвесных фонарей.
– Не то чтобы… Но здесь, на юге, практически невозможно найти желающих работать на «Ювентраэмонстрах», никто из местных не захочет ссориться с темными эльфами. Придется делать запрос в столичное управление, чтобы прислали человека, но это отнимет неизвестно сколько времени. Фрешта хорош тем, что за деньги готов на все.
«Жадный ублюдок!»
– Потому что у него на шее мать с целым выводком младших братишек и сестренок. Никогда не интересовалась, сколько их… Четверо или пятеро. Он один кормит все семейство.
«Я же не знал… Это я мерзавец, а не он…»
– Я слышала, Фрешта ведет себя с ними совершенно по-свински. Выдрючивается, как может, и в ответ пикнуть никто не смей – он же кормилец и благодетель!
«Ну, тогда я все-таки прав, и он получил свое».
– Но это их частное дело, каждый живет, как умеет, а мне придется завтра с утра пораньше расклеить по всей Халеде объявления: «Требуется герой, готовый ради полного кошеля денег бросить вызов повелителю кошмаров Гилаэртису», – и пусть меня тролли всей толпой поимеют, если хоть один дурак откликнется! Понял, что натворил?
– Я не нарочно, – подавленно отозвался Марек.
Несколько раз пришлось останавливаться, чтобы залить в котел воды, и до Халеды добрались, когда начало светать. Сначала доставили домой Фрешту. Дом у него был глинобитный, ветхий, пласты побелки местами отслоились, и прорехи щетинились колючими кончиками сухих соломинок, перемешанных с окаменевшей глиной. Мареку пришлось зайти внутрь, чтобы помочь своему недругу, к концу путешествия очнувшемуся, дотащиться до лежанки. Тесные коридорчики, застоявшийся запах чеснока, рыбы и старых половиков. Сердитая заспанная женщина – мать Фрешты. Хотелось выскочить оттуда сломя голову, но Марек пересилил себя, даже не огрызнулся, когда хозяйка дома в сердцах обругала его «мордой разбойничьей».
В Халеде праздничное гулянье уже закончилось. Кое-кто уснул прямо на улице – или на пыльном тротуаре возле стены, или свернувшись калачиком на чужом крыльце, или на мягкой траве под забором, по соседству с дремлющей бездомной собакой. Вспомнив о происшествии с коровой, которую неведомый упырь затащил на крышу двухэтажного дома, Марек с опаской посмотрел на светлеющее небо, но там не было ни упырей, ни птиц – никого. Зыбкий синий сумрак постепенно отступал, как вода при отливе.
Дафну дожидался около гостиницы экипаж, покрытый пурпурным лаком, с перламутровыми инкрустациями и золочеными коронами на дверцах. Анимобиль. Таких машин, приводимых в движение плененными духами, всего несколько экземпляров, и скорость у них невероятная, даже сравнивать не с чем. Этот – королевский. Юноша в ливрее вручил Дафне конверт из золотой бумаги. Пробежав глазами письмо, девушка ушла к себе в номер, за пять минут переоделась, попрощалась, и анимобиль умчался, мелькнув в конце улицы пурпурной молнией.
– Хорошая у тебя девочка, – заметила Шельн. – Никому ее не уступай.
– Вы красивей, – смущаясь, возразил Марек.
– Кто бы сомневался, – усмехнулась Лунная Мгла. – В веселых кварталах полно красоток, любую купишь на ночь, дело недолгое, а жениться надо на этой. Но ты еще маленький, чтобы понимать такие вещи.
Он не нашелся, что ответить, и тоже усмехнулся в ответ.
– У нее есть то, чего ни за какие за деньги не получишь, – добавила Шельн. – Поверь моему немереному жизненному опыту.
Пологая булыжная улочка вывела к морю, на пустой пляж с дощатым павильоном под вывеской «СТРАХ». По сырому песку бродили чайки, что-то деловито склевывали.
– Марек, убирайся к себе в столицу. Лучше завтра же, понял?
– Почему?
– Потому что нарвешься. Дружки Фрешты тебя поколотят. Да еще Гил обратил на тебя внимание, тоже хорошего мало. Опять встретитесь – опять поиздевается.
Над спокойным утренним морем висел туман, как в начале времен. В куче остро пахнущих водорослей копошилась забытая отливом морская звезда, ржаво-красная, колючая. Все вокруг выглядело дремотным и неопасным.
– Я не из тех, кого крадут темные эльфы. И хозяйка, у которой я снимаю комнату, говорила, что приезжих здесь не трогают, потому что прибыль.
– Мало ли, что тебе говорили. Здесь может произойти все что угодно. Послушай меня, уезжай. Синяки по дороге залечишь.
Лунная Мгла неспешно поднялась на веранду и скрылась в павильоне, притворив за собой скрипучую дверь.
Марек еще постоял, посмотрел на море, которое постепенно покрывалось розовыми бликами и все сильнее блестело, потом побрел вдоль берега.
Уехать? В самом деле, материала по учебному заданию он набрал достаточно, что ему дальше здесь делать… Но не завтра, чтобы это не смахивало на бегство, а через два-три дня.
Остановившись, вытащил из кармана бутылку. Темное имбирное, пивоварня братьев Кнуге. Эту бутылку вручил ему какой-то здоровенный парень после драки с Фрештой: «Держи, победитель!» Честно заработанный приз.
Не хотелось ему сейчас пива, но он в несколько приемов, не сводя глаз с моря, выпил все до капли – ради того, чтобы снова почувствовать себя победителем.
Ощущение было мимолетным, если оно вообще было. Зато море, облитое поднявшимся солнцем, вдруг засверкало в полную силу, и от неожиданности Марек зажмурился.

Торжества продолжались уже третий день. Граф норг Парлут, консорт королевы Элшериер, отныне и на целый год – истинный правитель этой страны (ибо что такое королева?), понемногу осваивался со своим новым положением.
Восьмизубая корона на голове. Немного натирает лоб возле правой залысины. Это ничего: говорят, через месяц-другой образуется мозоль, и тогда никаких неприятных ощущений.
Поздравления: более или менее искренние – от сотоварищей по партии Дубовых Листьев, которая в лице Парлута вновь одержала победу, с ощутимым кисловатым привкусом – от представителей остальных партий, проигравших эту баталию.
Подарки с намеком на перспективное сотрудничество. Прошения и кляузы, к исходу третьего дня их уже столько набралось, что хоть стены в деревенском домике оклеивай. Какой-то тип с горящими глазами и всклокоченной шевелюрой, неизвестно как прорвавшийся во дворец, всучил пухлую папку с проектом по разведению съедобных амфибий в городской канализации. Сказал, труд всей его жизни, и дюжину жабосвинок он уже вырастил, но на дальнейшее нужна государственная дотация.
Реверансы и поклоны, а самому кланяться не надо, сие весьма приятно. Торжественные речи иностранных послов. Прекрасная владычица светлых эльфов Эгленирэль оперлась своей лилейной ручкой о его руку, поднимаясь с кресла. Старая царица горных троллей из Осурраха – то же самое своей когтистой лапищей с огромными перстнями, чуть не упал, сколько же в ней весу… Дамы и барышни обворожительно улыбаются. Маги дают понять, что, ежели он не оставит их своими милостями, они ему тоже будут в немалой степени полезны.
Тревожит лишь одно: неотвратимо приближается затмение снов, и ежели кто-нибудь догадается… Но с чего бы им догадаться, если Анемподист умудрился разменять седьмой десяток, ничем себя не выдав? И тайник уже приготовлен, прямо здесь, во дворце, отлично обустроенный, надежно замаскированный. Ситуация под контролем, до сих пор обходилось, и на этот раз обойдется. А все же нет-нет, да и кольнет, хуже прострела в пояснице.
Парлут перевел взгляд на свою венценосную супругу, которая сидела на возвышении, закутанная в расшитую золотом и серебром мантию из эльфийского жемчужного шелка, и от сердца отлегло. Это великолепие отныне принадлежит ему, так о чем беспокоиться? И выглядит ее величество лучше, чем вчера, бледное личико оживилось, голосок звучит бодро. Его, Парлута, личная заслуга. После первой брачной ночи Элшериер занемогла, и тогда Анемподист, не мешкая, послал за своей племянницей, накануне укатившей на юг. Они с шестилетнего возраста закадычные подружки. Расчет оказался верен: стоило Дафне вернуться – и королева ожила, как увядающий комнатный цветок после поливки.
Строго говоря, Дафна Сетаби приходилась Парлуту не племянницей, а родственницей настолько дальней, что он даже названия для этого родства не знал. Ее мать была внебрачной дочерью покойного троюродного кузена. Вышла замуж за столичного торговца среднего достатка, прожила с ним несколько лет, а потом по соседству с их домом взорвалась лаборатория мага, не совладавшего с плененным демоном. Весь квартал вдребезги. Шестилетняя Дафна в это время играла в детском парке с качелями и песочницами, куда ее приводили на два часа в день. Родители погибли, от магазина и склада с товаром следа не осталось. Престарелая тетка по отцовской линии обратилась к графу норг Парлуту с просьбой принять участие в судьбе осиротевшего ребенка, потому что у нее на это ни средств, ни сил.
Парлут был человек не злой и в общем-то не черствый, а пристроить девчонку в какой-нибудь пансион и выделить некоторую сумму на приданое – это для него не расходы. Обрадованная старуха оставила Дафну и исчезла, пока он не передумал. В его особняке в это время шел ремонт: дощатые козлы, ведра с побелкой, маляры, толкотня, ребенок или в краску вляпается, или занозу подцепит, и Парлут, недолго думая, взял Дафну с собой в летнюю королевскую резиденцию. Посадил на скамейку на площадке с фонтаном и павлинами, велел вести себя хорошо, а сам отправился по государственным делам.
Вспомнил он о ней только к вечеру. И то не сам вспомнил – ему напомнили. Герцог норг Сакаденри, министр-попечитель королевской семьи, могущественнейшая по тем временам фигура, подошел к нему и благосклонно осведомился:
– Граф, не могли бы вы завтра опять привести сюда свою девочку, чтобы она поиграла с ее высочеством? Принцесса сегодня изволила улыбнуться, мы давно уже этого не наблюдали…
Вот тогда-то Парлут и понял, что ему досталась не просто сиротка, а сущий клад. Никаких пансионов, он сам о ней позаботится. Своих детей у него нет, жены нет (многие из высокопоставленных траэмонских сановников женятся, будучи в преклонных летах, ибо кто же не мечтает стать консортом?), так что сами боги послали ему племянницу!
Дафна росла девочкой смышленой, разумной, воспитанной, Анемподист нарадоваться на нее не мог. Бывало, даже разговаривал с ней о весьма серьезных вещах… Тем более что образование она получила хорошее, ведь училась вместе с наследной принцессой.
Когда ее высочеству было тринадцать лет, королева Виранта скончалась. Герцог норг Сакаденри стал регентом при коронованной Элшериер и оказывал Парлуту всяческое покровительство, ибо хрупкое здоровье юной королевы внушало опасения, а присутствие Дафны влияло на нее благотворно.
Их дружба оказалась неожиданно прочной – к радости Парлута, который благодаря этому добился немалого влияния и при дворе, и в партии Дубовых Листьев, в которой, кстати, состоял также и регент. Еще в тот год, когда шестнадцатилетнюю Элшериер впервые выдали замуж, Анемподисту намекнули, что он четвертый на очереди. Представителям остальных партий, оттесненным от трона, оставалось только локти кусать, наблюдая триумф Дубовых Листьев.
Дафна умница, другой такой не сыщешь. Лишь одно ему не нравилось: за год до своей скоропостижной гибели родители успели обручить ее с мальчишкой из зажиточной торговой семьи, с которой вели дела. Парлут наводил справки: люди добропорядочные, но низкого происхождения, разве они ровня его племяннице? Хорошо бы эту помолвку потихоньку расторгнуть, потому что Дафну, с учетом ее исключительного положения при дворе, вполне можно выдать за кого-нибудь из высокородных юнцов.
Сама она заявила, что не хочет замуж. Парлут не настаивал, размышлял, взвешивал: а вдруг после ее свадьбы они с королевой отдалятся друг от друга? Этого ни в коем случае нельзя допустить!
Однако породниться с кем-нибудь из тех, кто обладает влиянием и богатством, помножив таким образом силу на силу, – перспектива заманчивая. Взять хотя бы вон того белокурого юношу, который остановился возле арки, выходящей на террасу, – чем не пара для Дафны?
Разодет в бархат и парчу, вдобавок очень красив, нисколько не уступает эльфам из свиты светлой владычицы Эгленирэль. Впрочем, ничего удивительного: он и сам по крови на четверть эльф. Даже издали видно, как переливаются драгоценные камни на перевязи его церемониального меча. А на запястьях и щиколотках – массивные браслеты из тусклого серого металла, напоминающие кандалы.
Рядом двое троллей – не самые крупные экземпляры, но каждый слеплен из бугрящихся мускулов, и оба затянуты в блестящую черную кожу с металлическими заклепками. Юноша выглядит их пленником.
В действительности ситуация не настолько печальна, как мог бы подумать неосведомленный наблюдатель. Тролли эти – отлично вышколенные телохранители, а «кандалы» – обереги. Те самые, которые надлежит носить всем полуэльфам и четвертьэльфам в возрасте от пятнадцати до двадцати трех лет.
Тяжелые, между прочим, штуки. Ничего странного, что белокурый Довмонт норг Рофенси двигается немного скованно, словно истомленный снедающим силы недугом. Но без оберегов никак не обойтись.
Темные эльфы, обитающие в Сильварии, проблему увеличения своей численности решают изящно и просто – то есть за чужой счет. Крадут подростков, которые хотя бы на четверть принадлежат к их расе, и превращают в себе подобных. Женщин и детей младше пятнадцати не трогают – им, говорят, в тамошнем чаролесье не выжить. Тот, кто благополучно миновал опасный период, может снять браслеты и спать спокойно, тоже не тронут: после двадцати трех лет превращения уже не совершить, и теперь он навсегда останется человеком с более или менее выраженными признаками эльфийской расы.
У кого есть средства, покупают дорогие обереги и гарантирующие защиту страховые полисы, нанимают охрану. Кто победнее, те нередко теряют своих детей.
Покойная мать Довмонта была полуэльфийкой. Граф норг Рофенси сделал глупость, женившись на ней, но он к тому времени почти разорился, а прадед невесты, маркиз норг Бекармут (дочка согрешила с темным эльфом – бывает, ежели недосмотреть), назначил такое приданое, что невозможно было устоять. По мнению Парлута, это обстоятельство до некоторой степени извиняло Рофенси.
Довмонту двадцать два, ему всего год остался до освобождения от страхов перед темными эльфами и от тяжелых, как свинцовые гири, оберегов. Кажется, к Дафне он неравнодушен… Положительно, об этом стоит подумать.
Матримониальные размышления консорта прервал коллега из министерства всеобщего здравия и телесного благополучия, рассыпавшийся в поздравлениях и почтительно поинтересовавшийся насчет нового оздоровительного проекта.
Гм, еще одна безотлагательная тема…
Итак, две первоочередные задачи: пережить затмение снов и измыслить что-нибудь для того, чтобы в Королевстве Траэмонском стало поменьше хворых и недужных.
Террасу соединяла с парком широкая старая лестница с каменными вазами на перилах. Сбежав по ней, Дафна мельком оглянулась. Три силуэта: один стройный, с ореолом вьющихся белокурых волос вокруг головы, а по бокам два темных, могучих, почти квадратных. Так и думала.
Элше занята: беседует с иноземными королевами, приехавшими в гости по случаю ее очередного бракосочетания. Дафна там лишняя, но после, когда все закончится, можно будет посидеть в королевской опочивальне, выгнав фрейлин, и поболтать обо всем, пока не явятся придворные для исполнения ежевечерней церемонии отхода ко сну. Элше предстоит еще несколько часов официальной маеты, а ей надо скоротать время… Только не в общества Довмонта норг Рофенси.
Довмонт преследовал ее уже который день. Если бы Дафна не знала, в чем дело, его внимание могло бы польстить ей, но так уж получилось, что она знала.
Один из советов дяди Анемподиста: будь в курсе, что о тебе говорят при дворе на всех уровнях; используй для этого магические приспособления (пару таких он ей подарил), найми кого-нибудь из прислуги, прислушивайся к разговорам окружающих; сопоставляй и анализируй сведения, полученные из разных источников.
Рофенси заключил с приятелями пари, что разобьет сердце «этой холодной кукле с мещанским личиком». Что ж, если ставки у них достаточно велики – тем лучше, тем сильнее он скиснет, когда проиграет.
Дафна понимала, что внешность у нее самая обыкновенная: круглое лицо, немного вздернутый нос, гладкие русые волосы, шея слишком толстая, да и глаза чересчур маленькие, а фигура хоть и ладная, но тяжеловатая и не отличается особым изяществом. Ничего романтического. Шельн Лунная Мгла назвала ее «красивой девушкой», потому что пожалела, а сама Дафна, разглядывая себя в зеркале, скептически вздыхала.
Зато есть те, кому она нужна: Элше и дядя Анемподист. И вообще, в жизни много интересного и без любви, а то, что у нее нет поклонников, еще не значит, что любой хлыщ вроде Довмонта норг Рофенси может «разбить ей сердце». Ага, сейчас, пусть попробует…
Он и пробовал. Проходу ей не давал, не догадываясь о том, что его сиятельное присутствие вызывает у Дафны едва ли не рвотный рефлекс.
Эти ужимки пресыщенного кутилы, этот манерный смех, эта спесь, это беспредельное самолюбование… Довмонт кичился своей знатностью, упивался своей красотой и презирал все незнатное и некрасивое.
Вот что интересно (Дафна отметила это как факт, заслуживающий отдельных раздумий): и Довмонт, и Марек оба похожи на эльфов, но при этом Марек симпатичный, а Довмонт – просто гадость.
В чем тут дело? В том, что Марек не придает значения своей внешней привлекательности, в то время как Рофенси горделиво преподносит ее окружающим, не замечая, что в иные моменты становится похож не столько на эльфийского принца, как он, верно, воображает, сколько на неприятного комедийного персонажа? В чем-то еще?
Дафну отталкивали не только претенциозные замашки Довмонта. Она была наслышана о его поступках, особенно по отношению к тем, кто ниже его по общественному положению и не имеет влиятельных родственников.
В крайнем случае можно будет пожаловаться дяде. Но это в самом крайнем, если Довмонт как-нибудь ей напакостит.
Сначала она держалась около эльфов. Рофенси из-за своих оберегов не может к ним подойти, это была бы непростительная бестактность: эльфы, обладающие Силой, рядом с ним почувствуют неудобство, да и у него начнет неприятно покалывать кожу под браслетами – сигнал об опасности. Оберегам ведь без разницы, темные эльфы или светлые.
Долго это продолжаться не могло, роэндолцев пригласил к себе в оранжерею верховный маг, и Дафна выскользнула на террасу. Довмонт со своими троллями двинулся следом за ней.
– Куда же вы спешите, очаровательная Дафна?
«Очаровательная» прозвучало так, как будто слово взяли сальными руками и скомкали, а потом еще и вываляли в подвернувшейся мусорной куче, после чего небрежно отряхнули, расправили и произнесли вслух.
– Мне бы хотелось прогуляться без компании, – сухо ответила девушка, сворачивая в аллею, озаренную оранжевыми и бирюзовыми фонариками. – Буду признательна, если вы, трое, изберете какой-нибудь другой маршрут.
– Нас не трое, моя незабвенная, они же никто! Если хотите, я их отошлю, – Довмонт капризно искривил изящно очерченные губы. – Ступайте куда-нибудь, ждите меня около лестницы. Парк охраняется, я пока не нуждаюсь в вашем присутствии.
Тролли переглянулись, но подчинились. Еще не случалось такого, чтобы темные эльфы кого-то похитили из королевского дворца или из прилегающего к нему парка – кто же их сюда пустит? – так что клиент ничем не рискует.
Дафна молча повернулась и зашагала к виднеющемуся в конце аллеи подсвеченному фонтану, напоминающему изысканную серебряную безделушку на черном бархате. Уловив позади шаги, про себя выругалась. Во время достопамятной прогулки по Каине ей довелось услышать немало всякого интересного, так что ругательство было крепким и забористым.
– Дафна, постойте! – Рофенси, догнав, взял ее под руку. – Я люблю вас! Как мне рассказать о своей любви?!
Томная интонация актера-недоучки.
– Никак, – девушка выдернула руку.
– Да постоите же! – за жеманным отчаянием сквозила злость, уже не театральная, а самая настоящая: проигрывать пари Довмонт норг Рофенси не любил.
Снова попытался схватить за руку. Дафна ускорила шаги, начиная не на шутку нервничать.
Марека бы сюда! Отделал бы его, как Фрешту… Пусть Марек не влюблен в нее и заглядывается на других девушек, зато, если кто-то в его присутствии ведет себя с Дафной неподобающим образом, он всегда готов заступиться и надавать обидчику затрещин.
За фонтаном белели жасминовые заросли, над кустарником порхали садовые эльфы – прелестные крохотные человечки с крылышками, некогда созданные эльфами в декоративных целях. Они не сообразительнее ручных обезьянок, но очень милые. При появлении двух рассерженных человеческих особей крошки мигом попрятались, затаились среди листвы и благоухающих белых цветов.
– Довмонт, оставьте меня в покое!
– Умоляю вас, всего один поцелуй…
Дафна с отвращением отшатнулась. Одного поцелуя тебе хватит, чтобы выиграть пари? Не получишь, даже этого не получишь! Подобрав юбки, она бегом припустила по аллее.
– Дафна, погодите!.. Дафна!.. – звал позади Рофенси.
– Пропади ты пропадом! – запнувшись и чуть не упав, в ярости пробормотала девушка.
На мгновение ей стало не по себе: это слишком похоже на проклятие… Но даже если и так – действовать оно будет недолго, ведь она не колдунья, а Довмонт сам напросился. Если подвернет ногу или вляпается в собачью кучу, пусть это послужит ему уроком.
Она петляла по аллеям, пока не поняла, что преследователь отстал. Он по-прежнему окликал ее: «Дафна!.. Дафна!..» – однако звучали эти возгласы все тише. Рофенси продолжал погоню, но двигался в ошибочном направлении. За кем он там увязался: за какой-нибудь из дворцовых судомоек, назначившей в парке свидание своему дружку, или за здешней дриадой, которая, желая безобидно подшутить над ним, приняла облик Дафны? Как бы то ни было, а на ближайшее время она от него отделалась.
Дафна повернула к нарядной громаде дворца. На ходу пригладила выбившиеся из прически волосы.
Затянутые в черную кожу тролли все так же торчали у подножия лестницы, дожидаясь своего принципала.
– Позвольте почтительно спросить, госпожа Сетаби, где сейчас находится молодой граф норг Рофенси? – произнес один, когда девушка с ними поравнялась.
– Не знаю. По-моему, за кем-то гоняется.
Охранники озабоченно переглянулись, а Дафна поднялась на террасу и направилась к столику с бокалами. После этой беготни хорошо бы выпить ледяного апельсинового сока.

Часть вторая
Чаролесье

Поезда из Халеды на север ходят раз в трое суток. Марек взял билет на завтрашний асакантийский, для чего пришлось битый час разыскивать здешнего смотрителя и кассира в одном лице. Вокзал выглядел необитаемым, давным-давно заброшенным, словно кто-то мимоходом зачаровал и неряшливо побеленное, изнывающее от жары одноэтажное здание, и горячие, как сковородки, безлюдные перроны, и угольный склад с амбарным замком на дверях, и старую водокачку, и несколько дряхлых вагонов на боковой ветке – и теперь все это, погруженное в колдовской сон, мало-помалу ветшает и развоплощается.
Марек добился своего: ненадолго вернул к жизни этот сонный уголок и обзавелся билетом в вагон второго класса.
Потом отправился в «СТРАХ» – попрощаться с Шельн. Ему повезло застать ее в павильоне, а Раймута Креуха дома не было, ушел пить в город. Так что вдвойне повезло.
Смущаясь и теряясь, но не отступая, Марек пытался склонить Лунную Мглу к интимной близости. Он ведь завтра утром уезжает, и, возможно, им никогда больше не придется встретиться… Та беседовала с ним снисходительно и ласково, как обычно, и в конце концов с сожалением вздохнула:
– Нет. Не уговаривай, все равно ничего другого не услышишь. Не думай, что ты мне несимпатичен, но ты слишком похож на эльфа. Боюсь, если мы с тобой ляжем в постель, взыграет дремучий инстинкт, и я тебя загрызу. Не хотелось бы, чтобы все закончилось так печально, ты мне нравишься.
– Вы же до сих пор не загрызли Раймута Креуха, – возразил Марек, глядя на нее исподлобья: он серьезно, а она отшучивается!
– Потому что Раймут на эльфа не похож. Он выглядит как обыкновенный небритый мужик и может спать со мной без риска для жизни. А если на его месте окажешься ты, я могу и не удержаться… Видишь ли, я естественный враг эльфов. Помнишь, что сказал обо мне Гилаэртис?
– Он оскорблял вас.
– Марек, это же эльф! – Шельн усмехнулась, загадочно глядя из-под длинных загнутых ресниц, таких же светлых, как ее волосы. – Люди, когда хотят кого-то оскорбить, несут ахинею и нередко сами не понимают, что говорят. Эльфы оскорбляют иначе. Они скажут только о том, что есть на самом деле, но как они это преподнесут! И это действует посильнее нелепой человеческой ругани, хотя Гилу не удалось меня уязвить. Ну да, ужинаю на скотобойне, что здесь такого неприличного… Не могу ведь я, как Раймут, пойти в трактир – там не дают того, в чем я нуждаюсь.
«Кто же она такая? – оторопело подумал Марек. – По всем признакам – человек, на вампира вроде бы не похожа…»
– Банда Гилаэртиса убила моих сестер. Нас и раньше было немного, а теперь я осталась одна. Как-то раз меня тоже поймали и чуть не прикончили, но я все-таки вырвалась, по-страшному израненная, полуживая. Вот тогда-то Раймут Креух и нашел меня в придорожной канаве. Он был в стельку пьян – наверное, только поэтому не испугался. Вместо того чтобы добить меня или просто убежать сломя голову, он совершил довольно странный для здравомыслящего человека поступок: взвалил кошмарную находку на плечо и потащил к себе домой. Была глухая ночь, так что он, к счастью для нас обоих, никого по дороге не встретил. Думаю, другие люди его бы не поняли… На другой день Раймут протрезвел, разглядел, кого принес, но все равно не пошел на попятную, а начал меня выхаживать. Когда ко мне вернулась способность членораздельно разговаривать, я объяснила ему, как меня надо лечить, чтобы ускорить регенерацию, а когда окончательно поправилась, пошла на службу в «Ювентраэмонстрах». Там знают, кто я на самом деле… И для меня это какой ни на есть способ отравить жизнь Гилу и компании. Раймут поставил условие, чтобы я не убивала разумных двуногих, поэтому и питаюсь на скотобойне. Ты напрасно думал, что он ревнует. Твои визиты настораживали его по другой причине: он опасался, что я захочу отведать твоей крови. Но ты ведь человек, крошечная примесь не имеет значения, а человеческую кровь с эльфийской не сравнить. Насыщенная древней магией кровь эльфа, полуэльфа или четвертьэльфа – рядом с этим питьем меркнет все остальное… – Шельн мечтательно облизнулась. – Божественный нектар, дивное сладчайшее вино – вот что это такое! Собственно говоря, на этом меня тогда и поймали. Один из парней Гила располосовал себе плечо, чтобы сыграть роль приманки, и я, каюсь, не устояла, набросилась на него, как голодная кошка на кусок мяса. Несколько мерзавцев сидело в засаде, и в результате я очутилась в той канаве, о чем мой спаситель Раймут иногда напоминает в воспитательных целях. А вот и сам он идет. Кажется, трезвый, вот интересно…
Шельн подобралась и прищурилась, глядя на размашисто шагающего инспектора. Марек гадал, правду она рассказала или сочинила сказку.
Раймут Креух, небритый, с мешками под глазами, но на пьяного не похожий, взбежал по ступенькам, покосился на гостя и хмуро бросил:
– Мгла, кончай прохлаждаться. Страховой случай.
– Кого? – спросила Шельн.
– Довмонта норг Рофенси. Прямо из дворцового парка.
– Обереги?
– Отказали. Всего на несколько минут, но охотникам Гилаэртиса этого хватило, чтобы взять добычу.
– Однако… С каких это пор обереги «Ювентраэмона» ни с того ни с сего отказывают?
– Там разбираются, в чем дело. Браслеты нашли в парке под кустиком, тогда и подняли тревогу.
– Флакон с его кровью?
– Скоро получим. Этот Рофенси – клиент высшей категории, за него премиальные в тройном размере.
– Ну, ясное дело, – кивнула Шельн, поднимаясь с выгоревшего полосатого шезлонга.
– Марек, – инспектор впервые с начала знакомства назвал его по имени, – не сочти за службу, сбегай за Фрештой, нашим помощником. Скажешь ему – выезд, он поймет. Переулок Кувшинный, дом номер одиннадцать, это северо-восточная окраина.
Лунная Мгла, уже шагнувшая к двери, обернулась:
– Фрешта выбыл из игры. Два перелома и сотрясение мозга – если допустить, что там нашлось, чему сотрясаться.
– Это я его побил, – виновато сознался Марек, хотя никто его за язык не тянул. – На празднике… Я не знал, что так получится.
– Спасибо, удружил, – буркнул Креух. – Шельн, почему сразу не сказала?
– Я говорила. Ты был пьяный.
– Кто вместо Фрешты… – начал инспектор, но тут в пристегнутой к его поясу кожаной сумке, с которой он никогда не расставался, негромко тренькнуло. Замолчав, Креух извлек оттуда запечатанную сургучом склянку с ярко-красным содержимым и сложенный вчетверо листок. Развернул, пробежал глазами.
Магическая почта, понял Марек. Непростая у него сумка, хотя выглядит неказисто – облезлая, истрепанная, с позеленевшими металлическими уголками. Шельн потянулась за склянкой, но инспектор спрятал ее обратно, только в другое отделение.
– Не трожь пока. Оприходуешь раньше времени, как потом будем его искать? Они пишут, обереги отказали из-за проклятия. Пришлют запасной комплект. Ладно, кто заменит Фрешту?
– Желающих нет. Уже расползлись слухи, что Фреште переломали руки-ноги темные эльфы – за сотрудничество с нами, дабы никому не повадно, так что подыскать ему замену из местных – гиблый номер. Разве нанять гоблина… Только не кривись, я сумею держать гоблина в повиновении. Иначе придется управляться вдвоем.
– Вот незадача… – Креух угрюмо глянул на Марека. – Вот почему я не люблю связываться с сопляками! Чего не поделили? Ерунду же какую-нибудь, как у вас, у молодняка, обычно бывает! Слово за слово – и пошло, ведь так? А бить с умом не умеете, и головой думать не умеете. Вы помахали кулаками, показали свою удаль – и вам горя мало, не считая бинтов и фингалов, а у людей работа, проблемы! Серьезные проблемы, это понимаешь или нет? Уделал Фрешту, герой, спору нет, но кто теперь пойдет с нами в Сильварию вместо него?
– Я пойду.
Вопрос был риторический, и однозначного ответа на него Креух не ожидал, поэтому слегка опешил. Смерил парня взглядом. Помолчал. Потом махнул рукой:
– Да куда тебе… Езжай домой.
– Вы только что сказали, что вам нужен помощник.
– Именно что помощник, а не столичный экскурсант.
– Я не экскурсант. Смогу делать все, что скажете.
То, что до сих пор тихонько щемило в душе у Марека, почти не мешая жить, вдруг рванулось наружу, словно вздыбившаяся морская волна. Он обязательно должен с ними поехать. Не важно, за деньги или за так.
– Сколько тебе лет? – после затянувшейся паузы поинтересовался инспектор.
– Столько же, сколько Фреште.
– Я спросил, сколько?
– Двадцать один.
– А не врать?
– Ну, восемнадцать. Три года ничего не значат, какая разница.
– Еще и физиономия эльфийская… Хоть с фингалом, а все равно эльфийская. Они же тебя за своего примут, обрадуются, как родному!
– Я уже сталкивался с ними на празднике в Кайне. Сначала обрадовались, потом поняли, что ошиблись. У меня вышел конфликт с Гилаэртисом, но все закончилось нормально.
– Какой еще конфликт?
– Обычные дела, – вмешалась Шельн. – Гил увидел меня и не смог молча пройти мимо, а Марек решил заступиться. Я не успела предупредить, чтобы не лез.
– Это Гил его разукрасил?
– Нет, Фрешта, когда отношения выясняли.
– У меня только синяки, – заопасавшись, что следы побоев могут стать препятствием для найма, заверил Марек. – Больше ничего, это не помешает.
– Раймут, по-моему, стоит его взять. Все равно никого другого за полдня не найдем, а против гоблинов у тебя расовые предрассудки.
– Не нравится мне это. Парень слишком похож на наших клиентов. Другое дело, будь он вроде Фрешты…
– Я лучше вашего Фрешты, это я его в драке победил, а не он меня.
Марек сказал и сам удивился: как ему с самого начала не пришел в голову этот аргумент?
– Вот-вот! – инспектор скривился, словно скулы свело от кислющего перебродившего вина. – Герой, не поспоришь… А мне нужен не герой, мне нужен работник, мальчик на подхвате. Героическими делами будут заниматься другие, а задача моего помощника – набрать хвороста, вскипятить воды, лесных воришек палкой отгонять! Понял?
– Понял. Справлюсь.
– Да ты в лесу-то хоть раз бывал?
– Два раза. В Кормунской дубраве на западе от Траэмона, когда в школе учился. Мы там жили в шалашах, еду готовили на костре. Мне понравилось.
– Раймут, давай его возьмем, – опять вступила в разговор Шельн. – Он крепкий и ловкий, не трус, и нрав у него не такой сволочной, как у Фрешты. Помнишь, как ты чуть не зашиб Фрешту? С Мареком так не будет. Ну нет же вариантов! Я чародейка, боец, ищейка, иногда транспорт – все что угодно, только не кашевар. Учти, я хлопотать по хозяйству не буду. Я не умею готовить, ты же знаешь.
– Ладно, берем, – проворчал Креух. – За неимением… Сейчас подпишем разовый контракт на один выезд, где у нас бланки?
– На целый год карманных денег заработаешь, – подмигнула Мареку Шельн, довольная исходом прений. – Хватит и на девочек из веселых кварталов, и на подарок для невесты. А если повезет, еще и премия будет грандиозная.
Марек хотел не девочек из веселых кварталов, а Лунную Мглу. Может быть, во время путешествия удастся сдвинуть отношения с мертвой точки?
Подписали контракт в двух экземплярах, после Креух выдал парню несколько купюр и список, наспех нацарапанный на вырванном из блокнота листке.
– Все это купишь себе для выезда. Покупай в лавке гнома Стургла на улице Песчаных Лилий. И через два часа чтоб явился сюда, полностью готовый, понял? Одна нога здесь, другая там.

В детстве они мечтали отсюда сбежать. Еще тогда Дафна облазила и изучила весь дворец сверху донизу: во-первых, ей не давал покоя исследовательский зуд, во-вторых, она составляла маршруты – несколько вариантов, про запас. Они с Элше уйдут куда-нибудь, где их никто не знает, и будут вести такую жизнь, как им захочется – без расписанного по часам и официально утвержденного ежедневного распорядка, без долгих скучных церемоний, без набивших оскомину ритуалов, как будто Элше не принцесса, а обыкновенная девочка. Дядю Анемподиста было жалко, но подругу Дафна любила больше, чем дядю. Элше не нравится так жить, ей от этого плохо, а взрослым все равно.
Дальше основательной подготовки к побегу дело не зашло, все осталось на уровне игры – и оно к лучшему, как поняла Дафна, став постарше. Их бы наверняка поймали и разлучили, решив, что она оказывает на престолонаследницу дурное влияние. А так – никто не мешает им дружить… Но если бы вдруг реально представилась такая возможность, они бы убежали.
У Дафны до сих пор сохранился ворох пожелтелых бумажек с маршрутами несостоявшегося бегства. Теперь она выгребла весь этот архив из нижнего ящика комода, рассортировала и принялась вычерчивать план дворца, этаж за этажом: коридоры, лестницы, галереи, проходные залы, замаскированные ниши, потайные комнаты. Не ограничиваясь воспоминаниями, она бродила по дворцу, проверяла, все ли осталось, как раньше, и только убедившись, что старый дверной проем не заложен кирпичом, лестницу не разрушили, а секретный коридорчик никуда не исчез, наносила их на свою карту.
Цветными чернилами, на тончайшей эльфийской бумаге – чтобы свернуть и спрятать в специально пришитом кармане за подкладкой юбки. Вдруг пригодится. Вдруг ей придется спасать Элше от вражеских лазутчиков… После инцидента в парке охрану дворца усилили, и внутреннюю, и по периметру, но лучше быть во всеоружии.
Если темные эльфы из сильварийского чаролесья возьмут королеву в заложницы, это позволит им предъявить Траэмону территориальные претензии. Никто не отдаст Гилаэртису плодородные южные земли в обмен на живой символ верховной власти, Дафна отлично это понимала, и что тогда станет с Элше… Планировка дворца местами хаотична, местами напоминает лабиринт, всего в голове не удержишь, а в служебных помещениях Дафна бывала редко. Если придется убегать и прятаться, эта карта их с подругой выручит.
Справедливые сомнения в защищенности королевской резиденции возникли после того, как приключилось несчастье с Довмонтом норг Рофенси. Темные эльфы забрали свою жертву из аллеи дворцового парка, продемонстрировав, словно в насмешку, что установленные людьми магические кордоны им нипочем. Это всех повергло в шок, отодвинув на второй план вопрос о проклятии, которое на несколько минут превратило обереги молодого Рофенси в обыкновенные куски железа, что и позволило сильварийцам его сцапать.
Если даже кто-то из придворных магов понял, что проклятие исходило от Дафны, вслух об этом не говорили и вопросов ей не задавали. Разве что деликатно намекнули дяде Анемподисту: знаем, но не скажем, можете и в дальнейшем на нас положиться.
Впрочем, проклясть Довмонта мог кто угодно. Любая из тех служанок или небогатых дворяночек, с которыми он обходился по-свински. Любой из тех траэмонцев, кого он напугал, сшиб, а то и покалечил, гоняя по улицам на своей шикарной золоченой машине. Любой из тех молодых людей, которым он подстраивал нешуточные неприятности, чтобы в очередной раз избежать дуэли, хотя сам же и затевал ссоры. Любой… В общем, желающих от него отделаться было предостаточно. Дафна слышала о его скандальном нраве и склонности к бессмысленному мучительству.
При дворе уже знали, что в Сильварию за ним отправляется лучший из выездных инспекторов «Ювентраэмонстраха». Шансов – половина на половину, как обычно.
Каждая из этих половин казалась Дафне малопривлекательной. Спасут Довмонта, привезут обратно, и он опять примется за старое. Или не спасут. Останется он в чаролесье, пройдет инициацию, превратится в темного эльфа – вроде тех троих, что приставали к Мареку и Шельн в Каине, – и тогда вреда от него будет куда больше, чем сейчас. Вот тогда-то он развернется по-настоящему… Как бы все ни повернулось, получится плохо.
Дафна сердито тряхнула головой и снова занялась своей работой, хмурясь от усердия. Аккуратно вычерченные линии, крохотные, но разборчивые округлые буковки. К исходу дня подробный план королевского дворца должен быть завершен.

Опасный берег приближался.
Восьмерка гребцов споро и слаженно работала веслами. Пассажиры платят не только за доставку, но еще и за скорость. Баркас мчался к мерцающему над горизонтом мареву, рассекая волны – плескучие, блестящие, как будто мозаичные, сплошь в багряных и пурпурных пятнах. Иногда справа или слева по курсу взвивалась над водой рыба-летун с похожими на раскрытые веера плавниками, таращилась выпученными глазами на судно и опять шлепалась в родную стихию. Ветер был теплый, соленый и немного едкий из-за примеси в морских испарениях сока багровых водорослей.
Для Марека все это было в первый раз, он улыбался восторженно и счастливо, пока не поймал настороженно-скептический взгляд Раймута Креуха и не постарался придать лицу деловое выражение. Ага, он помнит о том, что он не «столичный экскурсант», а работник, нанятый на один выезд, но ведь работа еще не началась.
Солнце выглянуло из-за облака, и залив засверкал мириадами бликов, а берег уже надвигается, и теперь можно разглядеть, что мерцающее марево находится дальше, на некотором расстоянии – лес, окутанный зыбкой алмазной дымкой, а на переднем плане картинка вполне обыденная.
Несколько тростниковых хижин на пологом склоне холма. Огороды, виноградники. Забравшаяся в огород коза торопливо поедает капусту, пока не выгнали хворостиной. На крышах и на вкопанных в землю шестах развешаны пестрые обереги. Деревня маленькая, и живут в ней не люди: трое фавнов, завидев гостей, вышли на неширокий галечный пляж. Все они нагие, но ниже пояса так густо заросли шерстью, что кажется, будто одеты в мохнатые штаны.
Разогнавшийся баркас, постепенно теряя скорость, дошел до кромки прибоя и ткнулся носом в заскрипевшую гальку.
Раймут Креух расчехлил компактный арбалет и спрыгнул на берег. Остановился перед хозяевами деревни.
– Вы собираетесь нас ограбить? – спросил долговязый фавн, поросший седеющим рыжим волосом.
– Мы сожжем ваши дома и виноградники, если вы не дадите нам четырех яшмулов. Хороших яшмулов, иначе мы всех ваших коз перережем.
– Мы выращиваем яшмулов для продажи на рынке, по рыночной цене.
– Мне нет дела, для чего вы их выращиваете. Давайте сюда четырех, резвых и объезженных – таких, которые идут на рынке за хорошую цену. Иначе мы всех тут поубиваем.
Гребцы молчали. Шельн тоже молчала, невозмутимая, как обычно – казалось, переговоры инспектора с фавнами нисколько ее не волнуют. Марек ушам своим не верил: во-первых, это разбой средь бела дня, такого он от инспектора страховой компании не ожидал, а во-вторых, Креух и рыжий фавн – по-видимому, деревенский староста – беседовали спокойно, без лишних эмоций, словно полюбовно заключали сделку, их рассудительный тон разительно не соответствовал содержанию разговора.
– Нам некуда деваться. Вы бандиты, и я не могу допустить, чтобы вы учинили злодейство, сожгли виноградники и зарезали наших коз. Ясноликое солнце свидетель, мы тогда умрем от голода. Ксавий, пригони сюда четырех хороших яшмулов. Но знайте, грабители, они дорого стоят!
– Я знаю их рыночную цену, и все равно мы их у вас заберем, – отозвался Креух. – Будете возражать – умрете.
Староста кивнул, как будто его это вполне устраивало.
Ксавий побежал за холм, цокая копытами по тропинке, и вскоре вернулся, гоня четверку ездовых рептилий, покрытых серовато-желтой чешуей. Марек видел таких на картинках, а вживую – только один раз. В тот единственный раз – еще бы он это забыл! – когда отец выкроил время, чтобы сводить его в траэмонский зверинец. Мареку было шесть лет.
Сонный и ко всему безразличный яшмул из зверинца не выдерживал никакого сравнения с этими – сильными, лоснящимися, грациозными.
– Седлать их придется тебе, – предупредила Лунная Мгла. – Справишься?
– Я учился верховой езде, – отозвался Марек. – На лошади. И седлать приходилось.
– Примерно то же самое, но есть нюансы. На первый раз покажу.
– Вот вам компенсация, чтобы помалкивали и не жаловались. – Креух швырнул под ноги фавну кошелек.
Тот как ни в чем не бывало подобрал его, заглянул внутрь.
– Вы же не станете отнимать у нас пищу и вино? Хорошее прошлогоднее вино, тоже приготовлено для продажи. Людям нравится.
– Интересная мысль… Возможно, на обратном пути. Эй, на баркасе, выгружайте багаж!
Нанятые в Халеде рыбаки носили брезентовые штаны, закатанные до колен. Они проворно вытащили на гальку имущество выездной группы, инспектор с ними расплатился, и суденышко отправилось через сверкающий залив к еле видному противоположному берегу. На этом берегу гребцы даже для отдыха задерживаться не стали.
С помощью Шельн и одного из фавнов Марек оседлал яшмулов. Не так уж и трудно оказалось.
– Если кому-нибудь сообщите, что мы здесь были, я прилечу к вам ночью! – крикнула Лунная Мгла, уже сидя в седле.
Эта угроза, в отличие от флегматичных угроз инспектора, фавнов напугала. По крайней мере, Мареку так показалось.
Верховая прогулка на яшмуле – это почти как на лошади, разница невелика. Ехали недолго, до опушки леса.
Могучие деревья с узорчатой темной листвой. Под сенью ветвей, в траве, стоит невысокий постамент с белой статуей в два человеческих роста, изображающей обнаженную эльфийку. По мрамору – если это мрамор – скользят еле заметные радужные переливы, а вершины деревьев окутаны прозрачной дымкой с алмазными искрами. Чаролесье.
– Шельн, посмотри, радуги есть? – ворчливо спросил Креух.
– Слабенькие. Эта сапфироносная сволочь сейчас в Сильварии, но далеко отсюда.
«Он, что ли, сам не может их разглядеть? – удивился Марек. – Хотя Дафна и Фрешта их тоже не видели…»
– О чем замечтался? – окликнул инспектор. – Твое дело – стреножить яшмулов. Подождем здесь сумерек.
Кое-как управился. Ящеры оказались не слишком норовистыми. Потом Марек уселся на траву, в стороне от Креуха и Шельн, недоумевая, зачем был этот грабеж в деревне и почему нужно дожидаться темноты – наверняка же ночью в дебрях чаролесья опасней, чем при дневном свете.
В той стороне, откуда они пришли, за обширным зеленым лугом и раскинувшимися на холмах виноградниками фавнов, блестело полуденное море с удаляющейся точкой баркаса. У Марека только сейчас екнуло сердце: они уже не в Королевстве Траэмонском, они отрезаны от цивилизации – совсем, бесповоротно.
Раймут сорвал и прикусил травинку. Итак, у него в распоряжении около месяца, чтобы выручить клиента. Стандартный срок. Если за это время ничего не получится, останется только расписаться в своем бессилии.
В течение первого месяца эльфы будут держать пленника во внешнем поясе чаролесья. Пять-шесть миль от опушки, не глубже. Если увести его дальше, он почти наверняка погибнет. Это начальный этап инициации, когда настоящие изменения еще не происходят, идет только подготовка к ним, и клиент все еще хочет вернуться в человеческое общество. Потом уже не захочет. Гил, мерзавец, умеет их обрабатывать… В выездной практике Раймута Креуха было два-три случая, когда клиенты, которых надлежало спасти, категорически спасаться не хотели, и приходилось едва ли не силком тащить их с собой. Один таки вырвался, убежал обратно к эльфам. Правда, тут ничего удивительного: мальчишка вырос в такой сволочной, хотя и богатой семейке, что Сильвария при сравнительном анализе показалась ему настоящим раем.
Но это исключения из общего правила. Обычно пленники темных эльфов радуются, когда за ними приходит инспектор страховой компании. Раймута заверили, что с Довмонтом норг Рофенси накладок не предвидится, он будет счастлив вернуться в лоно цивилизации. Главное – добраться до него в течение месяца. Потом освоившегося новичка уведут в глубь чаролесья, куда человеку путь заказан, и начнутся необратимые изменения: потерянный клиент постепенно превратится в стопроцентного темного эльфа, независимо от того, полуэльф или четвертьэльф он по рождению. О дальнейших этапах инициации, которые следуют за пребыванием во внешнем поясе, Раймут ничего не знал. Некому было рассказать.
Он задумчиво откусил от сладковатого стебелька, поглядел на мраморную эльфийку, на щиплющих траву ящеров, на своих спутников – на Марека, на Шельн, снова на Марека. Надо было видеть физиономию парня, когда тот выбрался из баркаса после переговоров с фавнами! А не объяснять же открытым текстом, в чем дело.
В действительности на берегу всего-навсего заключили сделку: Креух купил четырех яшмулов по рыночной цене, так что маленькая община фавнов внакладе не осталась. Все прочее – слова, предназначенные для посторонних ушей. Злой страховой инспектор терроризирует беззащитную деревню. Разве у фавнов был выбор? Ответ отрицательный, и у Гилаэртиса не должно возникнуть никаких претензий к общине.
Фавны не принадлежат к числу существ, которым с эльфами лучше не встречаться. Те относятся к ним без враждебности и ценят их как музыкантов. Эти козлоногие в общем-то безобидный народец. Правда, похотливы сверх меры, не дают проходу женщинам и мальчишкам, но съездишь по зубам или просто припугнешь – сразу на попятную, и не эльфам их бояться. Если какого-нибудь гоблина эльф за сущий пустяк убьет на месте, то фавн даже при более серьезной провинности отделается оплеухой. «Дети дубрав и водоемов» – так переводится с эльфийского слово, обозначающее те народы, к которым эльфы настроены благожелательно: дриад, фавнов, водяниц. Им не причиняют зла, но для всего есть предел, и неизвестно, как поступит повелитель темных эльфов с жителями деревни, если узнает, что те продали яшмулов его врагам. Поэтому – неприкрытый разбой и никаких комментариев, как бы шокированно ни хлопал ресницами новый помощник. Если умный, сам догадается.
Все-таки не нравилось Раймуту, что они с Мглой взяли с собой в Сильварию этого парня. Хоть убей, не нравилось. Если Фрешта его попросту раздражал, то при взгляде на Марека возникало некое неопределенное тревожное чувство. Сейчас вот опять стало казаться, что добром это не кончится… Но поди разбери: интуиция подает голос или все дело в том, что он напоминает Рика? Не сказать, чтобы очень похожи, у Марека волосы темнее, и глаза не зеленые, а сине-фиолетовые, и сам гибкий, подвижный – издали видно, что не носит тяжелых оберегов.
В нем нет страха. Что Фрешта, что Гилаэртис – ему все едино, а Рик сызмальства боялся, что однажды его украдут темные эльфы. Он пропал вскоре после того, как ему исполнилось пятнадцать. Ольда умерла через год после этого.
Если разобраться, сходство заключается всего-навсего в том, что оба похожи на эльфов, но как раз это и тревожит. Раймут привык, что парни с такой внешностью – или заклятые враги, или клиенты, которых надо выручать из беды, а чтобы помощник… Это уже расшатывание устоев.
Так и сидели на траве, так и ждали. Что-то еще – помимо того, что они дожидаются сумерек, чтобы войти в чаролесье, – казалось Мареку странным, несуразным, и, наконец, он понял, в чем дело. Если они с Креухом экипированы подходяще для полевых условий: штаны и куртки с карманами, шнурованные ботинки, – то Шельн оделась так, словно собралась на вечерний променад по Каштановому бульвару в центре Халеды.
Батистовая кремовая блузка с черным бантиком у горла, белая юбка с боковыми разрезами на пуговицах (она эти элегантные черные пуговки расстегнула, к вящей радости фавнов из деревни, перед тем как запрыгнуть в седло, а спешившись, застегнула опять), шелковые чулки телесного цвета, лаковые туфельки. Никакого оружия. Судя по тому, что Марек видел во время стычки с эльфами в Кайне, она мастер рукопашного боя без оружия, но все равно, разве можно идти в лес без ножа? Тем более – в такой  лес!
То, что произошло в деревушке на берегу, тоже вызывало недоумение.
И все-таки, несмотря на эти вопиющие странности – как будто видишь сон, в котором все предстает немного искаженным в сторону абсурда, – Марек испытывал чувство удовлетворения. Самое главное получилось правильно. Он здесь. На опушке темного страшноватого леса, окутанного манящим мерцанием, где стоит посреди высокой травы прекрасная мраморная эльфийка, вся в нежных радугах. Ради этого и он приехал в южные края, именно сюда его тянуло.
Дальше идти не надо. Ни шагу дальше опушки.
Это второе чувство, предостерегающее, было таким же сильным, как первое. Где-то на заднем плане мелькнула мысль, что все это немного смахивает на наваждение, как будто его зачаровали… Впрочем, на то здесь и чаролесье.
Наверное, каждый, кто попадает сюда впервые, испытывает похожие ощущения. Это соображение Марека успокоило.
Подкрался вечер. Море вдали стало фиолетовым, а небо над ним – иззелена-сиреневым, и появился низкий месяц – большой, рогатый, шафранно-желтый. Оглушительно заливались цикады.
– Марек, – окликнул инспектор. – Давай-ка проверь, хорошо ли стреножены яшмулы, а то еще испугаются.
Окончательно стряхнув наваждение – такое же зыбкое и малозаметное, как радуги на статуе, – Марек поднялся с примятой травы. Верховые рептилии оказались довольно покладистыми, ни одна из них не норовила его лягнуть или укусить, и интересовались они только подножным кормом.
– Все в порядке. А чего они могут испугаться?
– Чего угодно.
– Раймут, возьми с него подписку, – сбросив лакированные туфли, сказала Шельн.
– Сейчас возьмем. – Креух достал из поясной сумки светящийся магический шарик, типографский бланк и заправленную зелеными чернилами авторучку. – Эй, поставь вот здесь свою подпись. Ты обязуешься не разглашать служебную информацию и не сообщать третьим лицам сведения, которые могут быть классифицированы, как приватные тайны сотрудников «Ювентраэмонстраха».
– Это касается того, что было в деревне? – уточнил Марек.
– При чем тут деревня? – Лунная Мгла начала неспешно расстегивать блузку. – Это касается того, что ты увидишь сейчас. Расписывайся!
Блузка упала на траву. Шельн стянула через голову шелковую сорочку, сняла кружевной лифчик. Марек остолбенел.
– Давай расписывайся, живо! – поторопил инспектор и почти насильно вложил ему в пальцы авторучку. – Вот, где галочка карандашом.
Значит, он не должен разглашать, что видел голую Шельн?.. Совершенно сбитый с толку, он пробежал глазами текст, поставил на бланке подпись и снова уставился на стриптиз. Дошла очередь до юбки. За ней последовали чулки и кружевные панталоны.
– Не смотрел бы ты на это, – убирая документ в магическое отделение сумки, флегматично посоветовал Креух. – Спать спокойнее будешь. А то приснятся всякие ужасы…
Марек его едва слышал. Наконец-то он увидел Лунную Мглу без ничего! Она само совершенство, больше похожа на дивное творение скульптора, чем на живую женщину, а гладкая белая кожа отражает свет молодого месяца…
Шельн вскинула руки, по ее сильному телу прошла судорога. Волосы встали дыбом и зашевелились, словно целое семейство потревоженных змеек. На плечах вылезли наружу кости, заостренные, как шипы. С кожей творилось что-то неладное.
У Марека крик застрял в горле. Оглянулся на инспектора – тот был спокоен, как будто ничего особенного не происходило.
– Что с ней?..
– Видел когда-нибудь живую ифлайгри? – вопросом на вопрос ответил Креух.
– Н-нет…
– Сейчас увидишь. Когда закончится метаморфоза.
– То есть Шельн умеет превращаться в ифлайгри? – осмыслив услышанное, выдавил Марек.
– То есть Шельн умеет превращаться в человека, – поправил инспектор.
Перевоплощение продолжалось. Все тело, кроме лица и кистей рук, покрылось светлой чешуей, отливающей перламутром. Уши заострились. Из-под верхней губы выдвинулись клыки. На руках, по внешней линии от плеча до запястья, выросли острые шипы. Ступни удлинились, на пальцах появились страшные загнутые когти… Впрочем, они тут же втянулись внутрь. Ресницы стали толще, длиннее и теперь слегка шевелились, словно кошачьи усы. За спиной раскрылись громадные прозрачные крылья, дымчатые в радужных переливах. Через секунду они исчезли, однако все остальное никуда не делось.
Яшмулы взвизгивали и вздрагивали, но путы не позволяли им убежать.
– Марек, собери мою одежду, – голос у Шельн остался прежний – низкий чувственный контральто. – Она мне понадобится на обратном пути.
Он молча выполнил ее распоряжение. Руки тряслись, и ноги казались чужими, непослушными. Кое-как запихнув имущество Лунной Мглы в сумку, уселся на траву.
– А ты говорил – в обморок хлопнется! – прокомментировала его поведение ифлайгри. – Марек, ты как, вменяемый?
– Ага… – сделав над собой усилие, произнес Марек.
– Ну и чудесно. Раймут, где флакон с кровью клиента? Я сейчас поужинаю – и на разведку.
– На, – Креух протянул ей склянку. – Марек, когда вернемся, не забывай, что ты дал подписку о неразглашении. Шельн – сотрудница «Ювентраэмонстраха», и ее тайна – это служебная тайна компании. Хорошо, что никто не видел, как она летала ночью над Халедой и оставила украденную со скотобойни коровью тушу на крыше у помощника мэра.
– Это была маленькая безобидная месть. – Шельн улыбнулась, сахарные клыки блеснули в свете месяца. – Его жена Эверджина, недооценив мой острый слух, сказала жене аптекаря, что у меня толстая задница.
– А что в этом плохого? – искренне удивился инспектор.
– Она сообщила об этом наблюдении оскорбительным для меня тоном. Скажи спасибо, что это был труп коровы, а не Эверджины.
– Спасибо, – подумав, поблагодарил Креух. Похоже, от чистого сердца.
Отвинтив пробку, Шельн одним глотком осушила флакон. Дымчато-радужные крылья опять развернулись, и она взмыла в небо, исчезла за темными кронами.
– Марек, заночуем здесь, – голос инспектора прозвучал совершенно буднично. – Если не придется сняться с места посреди ночи… Костер разводить не будем, замерзнешь – закутайся в плащ. Дальше опушки ни шагу. Пока ты не вошел в чаролесье, оно ничего не может тебе сделать.
Марек кивнул, про себя удивившись тому, что он ведь и сам каким-то непостижимым образом об этом догадался. Почувствовал. Или, возможно, когда-то раньше об этом слышал?
Темнота сгустилась настолько, что в северной стороне больше не было никакой границы между морем и небом. Сплошная фиолетовая ночь, и ни одного огонька в далеком окошке. Хижины фавнов находятся по ту сторону холма, их отсюда не видно. Светят звезды и шафрановый месяц, и в окутывающем деревья легком тумане запутались сверкающие осколки звезд. Едва различимо белеет эльфийское изваяние.
Инспектор достал из сумки флягу с пивом и пирожки с мясом, Марек последовал его примеру.
– Фрешта на твоем месте обделался, – отхлебнув пива, философским тоном сообщил Креух. – Когда увидел, как она превращается… Потом бегал к морю, отмывался и штаны застирывал. Срамота.
– Он и в Кайне перетрусил, – Марек не видел причин щадить репутацию своего недруга. – Спрятался от эльфов за мусорным баком.
– Грамотно поступил, – неожиданно одобрил инспектор. – Есть страх, который мешает жить, и страх, который помогает выжить. Если повстречаем твоих знакомцев из Кайны, ни в коем случае не вступай в прения и не лезь на рожон. Твое дело – за яшмулами присматривать. Ешь, чего сидишь? С утра начнется беготня, придется жрать на ходу. Обычно первое дело по прибытии на место – это ворожба, чтобы засечь, в какой стороне клиент, но с нами Шельн, поэтому остальные пока отдыхают. Она глотнула его крови и теперь найдет его хоть на краю света.
Со стороны невидимого моря доносились печальные звуки свирели, из леса – шорохи, осторожный треск ветвей, далекий плачущий вой, от которого по спине у Марека поползли мурашки. Интересно, это который из страхов: тот, что мешает жить, или тот, что помогает выжить?
Уже миновала полночь, когда на опушку стремительно спланировала Лунная Мгла. Клиент в нескольких днях пути отсюда. По воздуху к нему не подобраться. Гилаэртис тоже там. Ее заметили, стрела попала в крыло, но ранение пустяковое, скоро заживет.
– А где сейчас ваши крылья? – спросил немного осмелевший Марек. – Почему они то есть, то их нет?
– Они есть всегда, – снисходительно улыбнулась Шельн – той же самой улыбкой, которую он нередко видел до ее метаморфозы. – Сейчас они в призрачном мире, граничащем с видимым миром в каждой точке нашего бытия. Это как мысль, которую ты в данный момент не думаешь, хотя не забыл и можешь к ней вернуться, когда появится необходимость. Понял?
– Не совсем, – честно сознался Марек.
Блуждание по дебрям чаролесья. Дубы, кедры, оливы, дикие яблони и вишни, заросли жасмина, шиповника, орешника, боярышника, жимолости – и вперемежку с ними растения до того причудливые, что рассматривать их можно по полчаса. Марек увидел воочию те самые деревья, на которых росли черные желуди: могучие стволы в три-четыре обхвата, темные кожистые листья величиной с лопух. Однажды попался раскоряченный кустарник, вместо листвы покрытый трепещущей темно-красной бахромой, и сразу мелькнула мысль «Сожрет!», но Шельн сказала: «Не напрягайся, эта штука питается жуками и мотыльками, ты для нее крупноват». В другой раз ифлайгри посоветовала держаться подальше от нарядного кустика, на первый взгляд безобидного и милого, хоть в городском сквере высаживай. А иногда они проезжали мимо деревьев, издающих заунывное утробное пение, от которого начинала болеть голова.
Нахальные летучие зайцы. То есть эта зверушка с виду похожа на славного такого зайчика, но пара перепончатых крыльев позволяет ей перелетать с места на место. Бывает, какой-нибудь предприимчивый спланирует с ветки дерева на стоянку, схватит первое, что подвернется, и сиганет в кусты. Они всеядные, вроде крыс, и такие же сообразительные, а отгонять их – прямая обязанность Марека. Так и норовят до припасов добраться.
Гибель одного из яшмулов. Из чащи нежданно-негаданно выскочил громадный вепрь и атаковал рептилию Креуха. Ифлайгри прямо с седла взвилась в воздух, одной рукой сгребла за куртку инспектора, другой – Марека, так и зависли, наблюдая сверху за разыгравшейся на земле драмой. Креух шарахнул огненным шаром, опалив траву, и тогда чудовище с окровавленными бивнями убралось прочь. Израненный яшмул бился в агонии. Шельн опустилась рядом на колени и впилась клыками в шею, с хрустом прокусив чешую. Через минуту он затих. После очередной своей отлучки Лунная Мгла рассказала, что вепрь этот бешеный, но не болеет бешенством, а просто спятила зверюга, на всех подряд кидается, и даже эльфам до сих пор не удалось его подстрелить, потому что шкура у него твердокаменная и в придачу заговоренная.
Изящные эльфийские колоннады посреди глухомани. Внутри – выложенные плиткой площадки с углублениями для очагов, резные скамьи, фонтанчики в виде цветочных бутонов. На белых поверхностях, напоминающих полированный мрамор – хотя это вроде бы не камень, а непонятно что, – можно разглядеть играющие радуги. Они когда ярче, когда бледнее, но заметить их могут только Марек и Шельн, а Креух в упор не видит. Удобно все устроено, в самый раз для привала, однако лучше к этим колоннадам не приближаться и кристально прозрачную воду из источников не брать, вдруг окажется зачарованной.
Встреча с шайкой грязных одичалых гоблинов: те вышли вечером на свет костра и предложили «показать дорогу», если их «угостят кофейком». Ифлайгри посмотрела на них долгим задумчивым взглядом, и они исчезли.
Жаба величиной с садовую беседку, бородавчатая, пятнистая, болотно-зеленая. Она до полусмерти перепугала Марека, в сумерках он принял ее за холм, а потом приподнялись тяжелые веки, приоткрылись мутные желтые глаза-плошки… Жаба слопала комара, меланхолично поглядела на захлебнувшегося криком человека и опять погрузилась в дрему. Шельн сказала, что она уже много лет сидит на одном и том же месте.
Из упырей, которыми, по слухам, кишит чаролесье, не встретили ни одного, да и кто из них посмел бы перейти дорогу ифлайгри? Зато комары даже Лунной Мглы не боялись. Ее, впрочем, защищала перламутровая чешуя, а Креуха – амулет, заговоренный от гнуса, но Марека точно такая же резная деревяшка на шнурке не спасала. Видимо, дефектная попалась. Комары его поедом ели, жалили прямо сквозь одежду, словно вознамерились сожрать с концом.
– Наверное, кровь у тебя сладкая, – заметила однажды Шельн и тут же пояснила: – Шучу, не бойся. Когда вернемся из выезда, отнеси побрякушку туда, где купил, чтобы тебе ее поменяли или отдали деньги.
Так прошло пять или шесть дней, до цели уже было рукой подать, и тут за ними увязался бешеный вепрь.
– Эта скотина идет по нашему следу, – сообщила ифлайгри после очередной разведки. – Вот не было печали…
– Вы сможете его загрызть? – с надеждой спросил Марек, несколько раз видевший, как она охотится.
– Клыки обломаю. Шкура-то каменная.
Близился вечер. Вокруг вились комары и носились летучие зайцы. За деревьями сквозила белизной изысканная ажурная постройка, вся в бледных радугах. Толстое засохшее дерево, росшее в стороне, на краю поляны, сплошь было увешано черными щетинистыми бочонками.
– Кровососы, – указав на них, предупредила Шельн. – Гоблины называют их мхоросами и шьют себе вонючие, зато прочные сапоги из их шкур. Это неразумные твари, слишком неразумные, чтобы испугаться одного моего вида, и их целый рой. Нам лучше заночевать подальше отсюда.
– Еще и вепрь! – с досадой проворчал Креух.
Мхоросы, хоть и висели неподвижно, издавали низкое монотонное гудение. Трещал кустарник, все ближе и ближе.
– Раймут, попробуем убить эту чокнутую хрюшку? По-хорошему ведь не отстанет… Единственный шанс – засадить в глаз.
Ответив утвердительным междометием, инспектор спрыгнул на землю. Мареку тоже велели спешиться и привязать яшмулов, но в охоту не вмешиваться, держаться в стороне, если что – лезть на дерево.
Ветви хрустели все громче, кто-то ломился сквозь заросли. Креух поднял арбалет. Жилистый, коричневый, как старое корневище, он казался исконным жителем этого леса, а Шельн, одетая в мерцающую перламутровую чешую, выглядела экзотической гостьей из запредельных сфер. Она вынула из пристегнутых к узкому пояску ножен тонкий клинок – то ли укороченную шпагу, то ли длинный стилет. Собирается проткнуть вепрю глаз, понял Марек. Ее белые волосы-змейки настороженно шевелились.
Он тоже достал свой кинжал. Вдруг им понадобится помощь?
Орешник всколыхнулся, и на поляну вырвался из зарослей не вепрь, а яшмул с окровавленным боком. На спине у него сидели два всклокоченных лесных гнома, вид у них был помятый и перепуганный. Увидев ифлайгри и людей, тот, что сидел впереди, натянул поводья. Рептилия поднялась на дыбы, тяжело упала на передние лапы и чуть не завалилась на бок. Второй седок, не удержавшись, кубарем скатился на ковер из перепрелой листвы.
– Вепря не видели? – спросил инспектор.
– Он идет за нами, – торопливо сообщил гном, удержавшийся на спине у ящера, очевидно обрадованный тем, что это не разбойничья засада. – Напал на нас, тварюга поганая…
– Его шкуру ничем не пробьешь, – всхлипнул второй, ощупывая бока, в его кудлатой бороде застряли кусочки старых листьев, птичьи перья и древесные семена. – Заклинания не помогают, всем известные хорошие заклинания…
Щетинистые бочонки загудели громче, некоторые отлепились от ветвей засохшего дерева и повисли в воздухе, возбужденно подрагивая. Их привлекал запах крови раненого животного. А сбоку, за шиповником, – Марек уловил это краем глаза – внезапно расцвело что-то пленительно красивое… Он повернулся и в первый миг восхищенно вытаращил глаза: вот это да! Потом мелькнуло здравое соображение, что надо бы сказать об этом инспектору, а то Лунная Мгла стоит на изрядном расстоянии отсюда и смотрит на орешник, из которого должен выскочить вепрь.
– Господин Креух! – окликнул Марек. – Радуги на колоннаде стали очень яркими, вот буквально только что…
Инспектор стремительно повернулся. Бросил взгляд на эльфийскую колоннаду, по которой скользили нежные многоцветные блики, потом огорошенно уставился на Марека.
– Ты их видишь?! – Его приглушенный голос прозвучал страшновато, словно речь шла о тайном пороке или о найденном в шкафу трупе.
– Да… – растерялся Марек.
– Но ты не должен их видеть!
– Я всегда их видел, у меня вообще зрение острое.
– Только этого не хватало! – Креух почти взвыл. – Сукин ты сын, если ты их видишь – это же значит, что ты…
Закончить мысль он не успел. На поляну выскользнули из зарослей еще четверо. Бесшумно, без всякого треска и шороха. Одного из них, высокого, черноволосого, с сапфиром на лбу, Марек уже имел счастье лицезреть раньше. И другой, златокудрый, с глазами цвета гречишного меда, тоже был в Кайне на празднике Равноденствия.
Марек стиснул покрепче рукоятку кинжала. Это подходящий кинжал, без деревянных элементов!
Инспектор плюнул с досады, скривился и вскинул оружие. Гилаэртис улыбнулся спокойно и надменно.
– Раймут Креух, что тебе опять понадобилось в моем лесу?
– Сам знаешь что. Я пришел за Довмонтом норг Рофенси.
– И ты полагаешь, я его тебе отдам?
– У него есть страховой полис, так что я его заберу, хоть тресни.
– В своем репертуаре… Должностное лицо при исполнении – страшная сила, но не в моих владениях. И ты здесь? – При взгляде на Марека эльф снова улыбнулся, на этот раз приветливо и чуточку насмешливо. – Желаешь продолжить наш поединок или работаешь по найму?
– Если мне захотелось сюда прийти, перед вами я отчитываться не буду.
Креух сделал такое движение, словно схватился бы за голову, если б не держал в руках арбалет.
– Даже если тебя сюда тянет, ничем не могу помочь, – как будто не заметив вызова, с неожиданной грустью ответил эльф. – Ты ведь не наш, ты человек. Та небольшая примесь нашей крови, которую ты унаследовал, заставляет тебя тосковать по Сильварии, но тебе здесь не место. Будь осторожен в этом лесу.
Растерявшись от его совсем не враждебной интонации, Марек промолчал, не успев огрызнуться.
– Гил, этот лес такой же твой, как и мой, – включилась в разговор Шельн. – У тебя тут бешеные свиньи бегают, всех на части рвут. Мы собираемся вашу тронутую свинку убить, так что проваливайте, не мешайте!
– Ифлайгри, это наша охота, – холодно возразил повелитель темных эльфов. – Мы сами разберемся с вепрем и узнаем, кто заговорил его шкуру.
– Это мог сделать кто угодно, – угрюмо ухмыльнулся Креух. – Любой из тех, у кого ты украл детей, – в отместку за твой произвол!
– Раймут, я ничего не краду. Я забираю только то, что принадлежит мне по праву. Каждый, кто хотя бы на четверть по крови темный эльф, – мой подданный.
– Граф Довмонт норг Рофенси – подданный королевы, траэмонский дворянин, застрахован от похищения в «Ювентраэмонстрахе». Ты удерживаешь его незаконно.
– Мне нет дела ни до его титулов в человеческом обществе, ни до ваших страховых полисов и законов. Он принадлежит к моему племени, и я поступлю с ним так, как сочту нужным.
– Э, погоди… – инспектор нахмурился. – Что-то новенькое… Что значит – как сочтешь нужным?
– Наши дела людей не касаются. Вепрь уже близко.
Двое спутников Гилаэртиса приготовили луки, златокудрый вытащил из ножен сияющий клинок. Марек заметил, что ифлайгри исчезла. Наверное, взлетела и прячется за кронами деревьев, чтобы эльфы ее не подстрелили… Гномы суетились около своего раненого одра, вполголоса причитая и отгоняя монотонно гудящих мхоросов.
Гилаэртис посмотрел на Марека:
– Не страшно?
– Сами не испугайтесь.
Не смог промолчать. Доставала его насмешка, затаившаяся в глазах у эльфа, уж лучше бы тот злился.
– Закрой рот! – сердито потребовал Креух. – Заткнись, ни слова, понял? А ты, Гил, отвали от моего помощника – он человек, подданный королевы Траэмонской, и он на службе!
– В моем лесу, – дополнил черноволосый эльф, глядя на Марека с такой обидной улыбкой, что его передернуло.
Он ведь не лез первый, ни в Кайне, ни здесь, этот тип нарочно его дразнит.
– Я сейчас на службе, но если еще раз встретимся в человеческом городе, будем драться насмерть.
– Молчать! Ты оштрафован!
– А ведь и встретимся… Не струсишь?
– Молчать! – снова рявкнул инспектор, хотя Марек и так молчал – он уже высказал, что хотел.
– Эй! – прозвенел с высоты, из-за переплетения ветвей, голос Лунной Мглы. – Свинья идет!
Теперь и Гилаэртис извлек из ножен меч с узким серебрящимся лезвием. Бросил одному из своих лучников:
– Следи за небом.
Марек немного знал эльфийский, учил в колледже, и слегка удивился – при чем тут небо? – но потом понял: тот имеет в виду ифлайгри.
Орешник затрещал, и на поляну, снеся половину кустарника, выбрался громадный кабан.
В первое мгновение Марек оцепенел. В прошлый раз он видел этого зверя сверху и не составил полного представления о размерах. Ничего себе свинка… В холке – ему по плечо, а в ширину – не во всякую дверь пролезет. Смахивает на ожившее изваяние из замшелого серо-бурого камня, снабженное в придачу парой здоровенных желтоватых бивней в потеках засохшей крови. Глазки крохотные – попробуй, попади в такую цель! – и смотрят нехорошо.
Один из яшмулов – тот, на котором ездила Шельн, из-за близкого контакта с ифлайгри и усмиряющих чар он был самый неуравновешенный, – узнав агрессора, рванулся с привязи и зашелся в истерике. Чуть не сбил с ног… Марек шарахнулся в сторону, и тут ему не повезло: на краю поляны примостился куст ножелиста.
Листочки у этого растения размером с ладонь. Вначале мягкие, кожистые, со временем они превращаются в твердые пластинки с бритвенно острыми краями, а потом становятся хрупкими и, наконец, рассыпаются в труху. Те, что находятся в подходящей кондиции, лесные жители используют в качестве оружия или инструмента.
Вот на такой лист Марек и напоролся. Режущая кромка разодрала рукав и рассекла плоть пониже плечевого сустава.
У него перехватило дыхание от внезапной острой боли. Отшатнулся, оторопело взглянул на куст. Отступить подальше от этой жути с торчащими ножами и от ошалевших рептилий… Рукав быстро намокал, на лежалую листву, пронизанную несметной армадой травинок, шлепались тяжелые капли крови.
Вепрь озирал мутновато-багровыми глазками собравшееся на поляне общество: два человека, один поближе, другой подальше, четверо темных эльфов, двое гномов, да еще крылатые зайчики, яшмулы, снявшиеся с дерева бочонки-кровопийцы… На кого наброситься в первую очередь, не сразу и выберешь.
Марек морщился от боли, но кинжал держал наготове. Вряд ли он поможет против этой горы с видавшими виды бивнями, а все равно с оружием в руках чувствуешь себя уверенней.
Царапина, похоже, не особенно страшная, нерв не задет.
– Идиот, бинтуй рану, живо! – взглянув на него, заорал Креух.
– Я в порядке, – отозвался Марек.
Вепрь начал рыть землю – то ли от злости, то ли в замешательстве.
– Бинтуй чем угодно, останови кровь, сукин сын!
Чудовище двинулось на инспектора. Возможно, приняло оскорбление на свой счет.
Любопытный заяц подлетел к самым ботинкам Марека, принюхался, забавно двигая носиком, и вдруг принялся слизывать с травы капли крови. Через мгновение к нему присоединились другие, оглушительно вереща, и началась самая настоящая свалка. Марек попятился, но они не отставали, один повис у него на рукаве, вцепившись по-крысиному острыми зубками в намокшую ткань. Еще и мхоросы так и мельтешили вокруг, жадно шевеля противными подвижными рыльцами. Кто-то из них впился прямо в рану. Зашипев от пронизывающей боли, Марек ударил его кинжалом. Чьи-то зубы вонзились сзади в шею. Да они все сдурели! Почему они яшмула с порванным боком не трогают, а на него набросились всем скопом?
Вепрь трубно взревел. Что там происходит, попали в него или нет, Марек не видел, всеядные чернокрылые зайчики и бочонки-упыри колыхались перед ним живой завесой, и каждый норовил укусить. Растерзают ведь… Он отбивался, отчаянно размахивал ножом, уже почти не чувствуя боли в онемевшей раненой руке, и в какой-то момент все-таки вырвался из этого трепещущего кокона.
Эльфов стало больше. Должно быть, они выслеживали свою бешеную дичь, разбившись на группы, и теперь подтянулись остальные. Вепрь крутился по поляне, взрывая копытами прелую листву, а охотники метались вокруг и посылали стрелу за стрелой. Креух со своим арбалетом тоже участвовал в игре. Шельн нигде не было видно.
Чья-то рука обвила Марека за шею. В ноздри ударил запах болота, гниющих листьев и еще какой-то гадости. Он снова рванулся в сторону. Странное человекоподобное существо – иззелена-бледное, уродливое, с мокрыми патлами мышиного цвета, – хихикнув, сцапало его за руку и прокусило запястье. Второе такое же, урча и царапая кожу острыми желтоватыми ногтями, пыталось содрать с него куртку. Мхоросы и зайчики бесновались вокруг, нарезая круги и кувыркаясь в воздухе.
Все это напоминало одну вечеринку, на которой Марек побывал в прошлом году, едва поступив в колледж. Ему хотелось побывать в каком-нибудь по-настоящему злачном притоне – взрослый ведь уже, семнадцать лет! – он и пошел, когда позвали. Нанюхались веселящего дурмана, потом танцевали до упаду, а на другой день голова раскалывалась и всего ломало. Однокурсники, кто поопытнее, советовали снова употребить того же самого снадобья, тогда полегчает, но Марек решил, что лучше перетерпит, чем подсядет на эту дрянь. С полмесяца болел, потом поправился. На той вечеринке творилась такая же катавасия.
Оторвавшись от его запястья, кикимора с визгом пустилась в пляс, растянув в улыбке до ушей перемазанный кровью рот. Вторая заняла ее место, впилась жесткими пальцами и припала к разорванной вене. Он ударил ее рукояткой кинжала по трясущейся мокрой голове. Оглушенная, она ткнулась лицом в забрызганную кровью траву, самозабвенно мыча. Похоже, ей все равно было хорошо.
Опят налетели мхоросы. Весь искусанный, Марек пошатывался, но продолжал отбиваться.
Первая кикимора, пританцовывая, выскочила прямо перед Гилаэртисом и с воплем «Ненаглядный же ты мой!» попыталась повиснуть у него на шее. Отшвырнув ее, повелитель темных эльфов оглянулся – как раз, чтобы увидеть, как между ним и Мареком пробежал на ушах заяц с окровавленной мордочкой. На самом-то деле он просто порхал, перевернувшись вниз головой, черные перепончатые крылышки энергично трепетали, но со стороны казалось, что счастливая одуревшая зверушка бежит на ушах.
Тонкие брови эльфа поползли вверх. Наверное, за свою долгую жизнь он никогда еще такого не видел.
Недобитая кикимора приподнялась, ухватила Марека за руку. Поскользнувшись, он упал рядом, но оружия не выронил.
Укуса не последовало. Отброшенная жестоким ударом, болотная тварь проехалась по траве и затихла.
Над лицом сверкнуло серебристое лезвие. Откатиться… Если бы еще перед глазами все не плыло… Сделать подсечку… Гилаэртис легко отступил, а потом Марек обнаружил, что до сих пор жив, зато земля вокруг усыпана рассеченными тушками мхоросов и летучих зайцев.
Склонившись над ним, повелитель темных эльфов дотронулся до рваной раны у него на запястье, выпрямился, слизнул с пальца кровь – с задумчивым и сосредоточенным выражением на худощавом оливковом лице, словно дегустировал редкое вино и никак не мог распробовать.
Снова приподнял брови – удивленная, обрадованная и чуть насмешливая гримаса. Улыбнулся. Ага, распробовал… Сейчас тоже набросится, как чернокрылые зайчики и похожие на спившихся бродяжек кикиморы.
Собравшись с силами, Марек извернулся и попытался полоснуть его по ноге, над голенищем невысокого шнурованного сапога из мягкой кожи, но Гилаэртис пинком выбил кинжал и что-то крикнул по-эльфийски. Новый сверкающий росчерк – еще три-четыре кровососа разрублены напополам.
Рядом появилось двое эльфов: один незнакомый, другой тот самый золотоволосый, которого Марек видел в Кайне.
– Рианис, запечатай ему раны.
Он не разобрал, что Гилаэртис добавил вполголоса после этого. Голова кружилась, и потемневшие лиственные своды куда-то плыли, как зеленые тучи.
Мареком занялся золотоволосый: не обращая внимания на сопротивление и не заботясь о том, что причиняет боль, содрал пропитавшуюся кровью куртку, затем рубашку. Второй стоял рядом и рубил на излете любую охочую до крови живность. При этом они еще и переговаривались:
– Смотри-ка, до сих пор геройствует! Это он одурачил вас в Кайне?
– Да он сам не знал. Ну, сейчас начнется веселье…
Марек выгнулся дугой и взвыл. Как будто к шее, и без того искусанной, приложили кусок раскаленного железа. Боль длилась две-три секунды, потом угасла без остатка. Рианис удовлетворенно ухмыльнулся:
– Напросился – терпи. Могли в клочья разорвать. Здешние упыри от эльфийской крови шалеют, как гоблины от кофе.
– Какое мне до этого… – глядя на него с ненавистью, зашипел Марек, но договорить не успел: полоснуло болью по прокушенному запястью – так, что пальцы онемели.
– Любого из нас тут растерзают, если дорвутся, – произнес его мучитель наставительным тоном, дождавшись, когда крик затихнет.
– Ваша проблема… – выдавил Марек, еле шевеля губами.
– Любого из нас – это значит, и тебя тоже.
– Я не эльф.
Теперь плечо… Он рванулся, но Рианис придавил его коленом.
– Побереги силы. Нам еще долго развлекаться.
Марек попытался дать в морду, но вместо этого сам схлопотал по физиономии. Золотоволосый нарочно ударил не сильно – так, чтобы парень обмяк, однако остался в сознании и сполна получил новую порцию боли.
В стороне заревел вепрь, заглушив его крик. Марек опять попробовал вырваться, но ничего не получалось, он слишком ослаб от потери крови.
– Одно удовольствие с тобой работать, – подмигнул Рианис.
Обжигающее прикосновение к правой скуле. Изловчившись, Марек укусил эльфа за руку. Этого ему не простили: чувствительный удар тыльной стороной ладони – зубы уцелели, но губы разбиты.
Другое плечо… После этого Марека грубым рывком перевернули, и он уткнулся лицом в бархатистую ткань расстеленного плаща. Спина тоже подверглась истязаниям. Он только стонал, на большее сил не было, но когда почувствовал, что на нем без церемоний разрезают штаны, взвился и попытался вцепиться эльфу в горло. Опять оглушили оплеухой.
– Места живого не осталось, – услышал Марек сквозь ватную пелену комментарий второго эльфа.
– А ты думал! – за насмешкой в голосе Рианиса сквозила озабоченность. – Не нравится мне, что он потерял столько крови. Надо бы его сразу в Каэрандо.
Как будто раз за разом прижимают добела раскаленную железяку к ягодицам, к бедрам, к икрам-мышцам, и конца этой пытке не предвидится… А потом вепрь зашелся в таком истошном реве, что сам воздух над поляной задрожал, и земля всколыхнулась, и Марек провалился в бездонную темноту.
Сиреневые, в алмазных блестках, ранние сумерки. Посреди поляны пляшет костер, оранжевые блики скользят по светлой чешуе ифлайгри и по угрюмому смуглому лицу Раймута Креуха. Над огнем бурлит вода в котелке. Тонко зудят комары. В стороне дремлет пара яшмулов. Вокруг высятся деревья с могучими корявыми стволами, а наверху, в просвете за искрящейся дымкой, виднеется месяц, похожий на дольку апельсина. Картинка мирная и приятная для глаз, словно иллюстрация к школьному сочинению на тему «Хорошо в лесу летним вечером».
Зато все тело болит, как будто сплошные ссадины ноют. Руки-ноги двигаются, сесть удалось… Марек обнаружил, что куртка на нем чужая, с коротковатыми рукавами, и под ней ничего нет. Штаны его собственные, запасные. А это что за гадость на запястье? Вместо кожи прозрачная пленка, сквозь нее просвечивает жутковатого вида кровоподтек. Если нажать – болит, но не сильно.
– У, мерзавец… – поглядев в его сторону, горестно процедил Креух.
Марек вспомнил чернокрылого зайчика, бегавшего на ушах, а потом и все остальное.
– Я не нарочно. Я не видел, что там растет ножелист.
– При чем тут ножелист? – инспектор безнадежно махнул рукой. – Вдряпался ты, смесок паршивый! Они же тебя отсюда не выпустят, а я не подряжался тебя защищать, у тебя нет страхового полиса! Двоих за раз мне из чаролесья не вытащить. Попробовать-то попробую, но это безнадега. Я сюда за клиентом пришел, а чтоб мой помощник эльфийским выродком оказался – такого мне еще ни в одном дурном сне не снилось…
– Я не эльфийский выродок.
– Ты это Гилу объясняй, только он все равно не поверит. Ты же по меньшей мере четвертьэльф! Э-эх, вляпались…
– Как это могло получиться? – пробормотал Марек растерянно.
– У мамы своей спроси, – буркнул инспектор. – Или у бабушки!
– Раймут, не надо его обвинять, – вмешалась Лунная Мгла. – Он не знал. Марек, хочешь пить? Ты потерял много крови. Вот чай с травами, а потом сварим мясной бульон.
Он кивнул, только сейчас почувствовав, как пересохло в горле. Шельн протянула кружку, в душистом теплом отваре плавали кусочки мелко нарезанных стеблей и листьев.
– Они придут за ним! – проворчал Креух, направляясь в темноту.
– Не отдадим, – ифлайгри показала клыки. – Из принципа. Кто сказал, что у меня нет принципов?
Инспектор тяжко вздохнул и скрылся за кустарником.
– Не обижайся на него, – негромко посоветовала Шельн. – И не обращай внимания на его ругань. Видишь ли, у него когда-то была семья, но уже двадцать лет, как он остался один. Раймут старше, чем выглядит, ему под шестьдесят. Женился он рано – подростковая романтическая любовь. Ольда, его жена, была полуэльфийкой. Они, естественно, надеялись, что у них будет дочь, но родился мальчик – со всеми вытекающими последствиями. Когда он исчез, Ольда умерла, зачахла от горя. Раймут вначале запил, но потом бросил это дело, распродал свое имущество и в течение десяти лет учился разным видам рукопашного боя да еще боевой магии, особенно той, которая эффективна против эльфов, а после пошел на службу в «Ювентраэмонстрах». В общем, это старая боль и старые счеты.
– Понятно, – Марек кивнул.
Голова кружилась от слабости, даже травяной чай не добавил ему сил. Хотелось лечь и забыться.
– С этой сволочью Рианисом ты дрался, как зверь, – одобрительно усмехнулась Лунная Мгла. – И кулаками, и зубами… Это было круто, но непрактично. В следующий раз сначала позволь лекарю оказать тебе первую помощь, а потом уже его бей.
– Это называется – первая помощь?! – при одном воспоминании о том, как мучил его золотоволосый эльф, Марека передернуло. – Да он все жилы из меня чуть не вытянул…
– Он сделал лучшее, что можно было сделать, – уже серьезным тоном объяснила Шельн. – Запечатал твои раны эльфийским способом – это магия, доступная только эльфам, и то не каждому. Теперь поврежденные сосуды и ткани будут постепенно заживать, без нагноений, без воспалений. Когда все зарастет, защитные пленки сами исчезнут, и шрамов никаких не останется – эльфы, что светлые, что темные, берегут свою красоту. В общем, ты получил лекарскую помощь по высшему разряду.
– Видели бы вы его рожу! Как он ухмылялся, что говорил… – Марек яростно стиснул кулаки – и расплатился за это приступом головокружения.
– Чего ты хочешь от темного эльфа из банды Гилаэртиса? У них так заведено. Если кто-то из молодых по неосторожности попадет в беду, так поизмываются, что в следующий раз ты этот куст с закрытыми глазами за пять шагов почуешь и обойдешь стороной.
– Сволочи.
– Они так воспитывают. Учат выживать.
– Все равно сволочи.
– Еще бы я стала спорить с этим утверждением! – Шельн бросила в котелок с кипящей водой освежеванную тушку мелкого животного – возможно, крылатого зайца. – Ты, главное, на Раймута понапрасну не злись, он на взводе. Он и сейчас не просто так пошел в кусты: налаживает дополнительную защиту вокруг нашей поляны. Потому что они за тобой придут – или я их плохо знаю.
– Можно мне какое-нибудь оружие?
Хмыкнув, она порылась в одной из сумок, достала охотничий нож в засаленных кожаных ножнах. Лезвие покороче прежнего, но сойдет. Не то что с пустыми руками.
– Спасибо. – Пояса нет, не пристегнешь, зато нож поместился в кармане куртки. – А как мы оттуда выбрались? Их же было больше… Ничего не помню.
– Кабанчик оказался с сюрпризом. Кто-то решил подложить Гилаэртису свинью – скорее всего, светлые эльфы из Роэндола. Хорошо постарались… Во-первых, на этого хряка были наведены сильнейшие чары азарта: начнешь на него охотиться и уже не оторвешься. Меня спасло то, что я взлетела и находилась за пределом их действия. Остальные попались, хотя и в разной степени. Гилаэртис мог им сопротивляться, Рианис и тот, который ему помогал, тоже – они из старших эльфов, из тех, что когда-то сбежали в чаролесье от роэндолцев. Других затянуло, в том числе Раймута, и о тебе он просто-напросто забыл. Гномы об охоте даже не помышляли, поэтому на них не подействовало, а тебе было совсем не до того. Ну, и еще тот мерзавец с луком, из-за которого я не рискнула спуститься тебе на помощь. Один из лучших сильварийских стрелков. Думаю, он тоже попал под действие чар, но охотился не на вепря, а на меня, как велел ему Гилаэртис. Это всего лишь первая половина сюрприза. Вторая дала о себе знать, когда вепря таки завалили. После того как ему всадили стрелы в оба глаза, высвободилась некая ударная сила магической природы. Представь, как расходятся круги по воде от брошенного камня, вот и здесь было нечто в этом роде. На поляне все комары передохли, с окрестных деревьев листва осыпалась, ты тоже потерял сознание. Гилаэртису удалось частично погасить силу удара, но присутствующих оглушило. Я ринулась вниз, схватила тебя и Раймута – и прочь оттуда. Гил приводил в чувство своих эльфов, Рианис – он тоже крепкая сволочь, выдержал удар – бросился помогать раненому, которого кабан зацепил клыком напоследок. В общем, не до нас им было, так что я оставила вас на соседней поляне и вернулась за яшмулами, но один из них оборвал привязь и сбежал. Вместе с моей одеждой, дрянная скотина… Там было кружевное белье, выписанное из столицы – лифчик и панталоны, бесподобный комплект, я ведь не ношу что попало. Инспектор очнулся быстро, и мы отправились в путь. Я применила чары, запутывающие след, Раймут тоже кое-что добавил… Вот так мы от них и ушли.
– Спасибо, – Марек подавленно кивнул.
Он сидел у огня, ссутулившись и обхватив руками плечи, хотя было тепло, и думал о своих родителях. Почему его не предупредили? Получается, просто обманули, подставили… Уму непостижимо. Бабушки ни при чем – ни та, ни другая, потому что у папы с мамой никаких признаков, даже косвенных. Значит, мама. Он ведь ее любил… Она его часто раздражала, но он все равно ее любил, даже сейчас любит, как и отца, хотя тот, похоже, не знает, что Марек… в общем, не родной ему, а она все знала, оттого и постоянный страх у нее в глазах. Может быть, ее изнасиловали и она побоялась об этом рассказать? Марек шмыгнул носом и уткнулся лицом в ладони.
– Ты чего? – Лунная Мгла потрясла его за плечо, – Марек!.. С Рианисом дрался, как пойманный демон, а сейчас плачешь, как ребенок, у которого отняли конфету. У тебя отходняк или в чем дело?
– Почему мама так поступила?
– Гм… Давай-ка попробуем разобраться, почему. Только сначала успокойся.
– Разве здесь… в лесу… можно разобраться в том, что случилось девятнадцать лет назад в Траэмоне?
Ему стало стыдно, и он всхлипывал, изо всех сил борясь с собой, стараясь остановиться. Шельн сунула ему свою кружку с остатками чая. Это помогло.
– А теперь давай восстановим минувшие события, – она подмигнула. – Люблю такие головоломки, а в вашей человеческой жизни их как травы в лесу. Помню, ты однажды сказал, что у тебя никогда не было ни братьев, ни сестер, так?
– Да.
Марек сердитым жестом вытер слезы. Он чувствовал себя опустошенным.
– Сколько лет твои родители женаты?
– Лет тридцать, наверное… Ага, тридцать два года, если точно.
– До тебя у них были дети?
– Нет.
– Точно знаешь?
– Бабушка говорила, что у них долго не было детей, и они очень переживали, а потом все-таки родился я, и все обрадовались. А оказалось… – он уткнулся лбом в колени и замолчал.
– Так-так… Довольно странная ситуация для зажиточной семьи из торгового сословия, ты не находишь? Там ведь обычно по трое-четверо детей – кто-то наследует дело, кого-то отправляют на государственную службу или в ученье к магам, чтобы повсюду были полезные связи. Так ведь?
– Ну да, – глухо отозвался Марек.
– А теперь скажи, когда у тебя день рождения?
– Пятнадцатого числа в месяц Всходов.
– Почему-то я об этом уже догадалась… Если я не разучилась считать, ты был зачат во время карнавала по случаю разрешения от бремени королевы Виранты и появления на свет долгожданной престолонаследницы. Улавливаешь, в чем дело?
– Нет… – он поднял голову и растерянно посмотрел на ифлайгри.
– У них не было детей, потому что твой отец не мог сделать ребенка. Стерильное семя – иногда так бывает, из-за проклятия или какой-нибудь болезни. Мама наверняка бегала и к лекарям, и к ведьмам, и ей в конце концов объяснили, что она не виновата. Она страдала, но разводиться не хотела, а когда начался карнавал, решила: была не была… Надела маску, и тот мужчина тоже наверняка был в маске, вот она и не разглядела, от кого понесла. Не думаю, что это был кто-то из сильварийских эльфов: они запоминают всех своих женщин, чтобы через шестнадцать лет забрать ребенка, если это окажется мальчик, и маскарад им не помеха. Но это вполне мог быть какой-нибудь полуэльф из тех, что избежали похищения стараниями «Ювентраэмона». Дело было сделано, мама убедила папу, что это его родной сын – мол, помогли рекомендации ведьмы или отвар из редких корешков. Все довольны, ребенок растет здоровый, красивый… хотя, пожалуй, чересчур красивый для обыкновенного человеческого детеныша, и глаза раскосые, необычного для людей цвета, и ушные раковины заостренные – типично эльфийские. Маму одолевают опасения, что обман раскроется, и неизвестно, как папа на это отреагирует, тогда начинаются разговоры о том, что у кого-то в роду в прошлом были эльфы, а сейчас это, мол, нежданно-негаданно проявилось. Она, конечно, боится и очень надеется, что переспала с неинициированным четвертьэльфом – тогда ее сыну ничего не угрожает. Обычные для человеческого племени тенета, вы иначе жить не умеете. То ли дело у нас: один пол – ифлайгри, другой – бессловесное дерево, все устроено разумно и гармонично.
Марек молчал. Думал о своих родителях. Обиду сменила тоска: Лунная Мгла права – тенета и есть.
По инструкции развешивать на деревьях вокруг стоянки охранные медальоны полагается после того, как клиент спасен. Побрякушки эти надежные, но недолговечные: отдают силу, а сами за раз истаивают, превращаются в тонкие-претонкие, словно ржой изъеденные пластинки. Почему оно так, Креух не знал. Он практик, а не ученый маг, к тому же «Ювентраэмонстрах» покупает эти штучки не где-нибудь, а в Роэндоле – поди разберись в эльфийских ухищрениях.
Вопиющее нарушение служебных предписаний: развесил дорогостоящие амулеты, замкнув поляну в непреодолимое для эльфов энергетическое кольцо, хотя клиента здесь нет. Авось никто не узнает… Медальонов в этот раз прислали с изрядным запасом. На всякий случай, чтобы никаких осечек, потому что Довмонт норг Рофенси – персона особо важная, и расходы на его спасение не лимитированы.
Поблуждав в потемках, изрыгнув всю черную ругань, которая осиным роем гудела в душе, инспектор проверил напоследок все до единой охранные побрякушки – а то вдруг какой-нибудь крылатый зайчик-мерзавчик сдернет с ветки болтающуюся ерундовину. Все на месте. Зайчики в это время спят, и людям не грех брать с них пример.
Вернулся к костру. В котелке варился мясной бульон. Марек смотрел на огонь. Осунувшийся, измученный, под глазищами темные круги. Надо было взять вместо него гоблина или фавна, не маясь из-за того, что гоблины пакостливы, а фавны почти все поголовно трусы, – Шельн нашла бы управу и на того, и на другого. Связываться не захотел, старый дурак. И что самое обидное – до клиента ведь так и не добрались… А теперь все кувырком.
Увидев инспектора, Марек виновато опустил голову. Креух промолчал. Сам дал маху. Незачем было тащить его в чаролесье. Получается, пришел во владения Гила не с пустыми руками, а с гостинцем… Тьфу, какая глупость.
Молча уселся у огня. Спросил, кивнув на бульон:
– Скоро?
– Скоро, – отозвалась ифлайгри.
Креух уставился на пляску оранжевого пламени, избегая смотреть на Марека, лишь время от времени поглядывая на Лунную Мглу. Та с непроницаемым видом помешивала в котелке, но вдруг ее рука с окислившейся серебряной ложкой замерла, окутанные зыбким сиянием волосы-змейки всколыхнулись и зашевелились, и она негромко предупредила:
– Раймут, к нам пожаловал гость.
Гость стоял у границы освещенного круга, в двух шагах от невидимой преграды, сплетенной из нитей испускаемой охранными медальонами энергии.
Тонкое худощавое лицо, брови вразлет, на лбу мерцает громадный сапфир – атрибут власти. Черные волосы падают на плечи, сливаясь с плащом, и раскосые миндалевидные глаза тоже кажутся черными. Одежда слегка искрится, выделяется витая гарда меча – серебро с чернью. Эльфы, сволочи, умеют выглядеть эффектно. Одна из причин, почему глупые бабы их любят, невзирая на последствия.
– Мир вам, – нарушил затянувшееся молчание Гилаэртис.
Что-то новенькое. Можно сказать, небывалое… Или его так приложило взрывным заклятьем, что он теперь сам не свой? Но в любом случае добра от него не жди.
– Мир, говоришь? – нехорошо ухмыльнулся Креух.
– Раймут, я пришел с миром. Просто поговорить. О твоем нынешнем клиенте.
Эльфы всегда называли его по имени. «Креух» – это на их вкус неблагозвучно.
– Поговорить можно, – отозвался инспектор, чуя подвох.
– Прекрасно. Марек, как себя чувствуешь?
– Не ваше дело, – огрызнулся мальчишка. Гилаэртиса его ответ как будто удовлетворил.
– Огрызаешься – значит, все в порядке. Раймут, ты помнишь, сколько эльфов ты отнял у меня за эти десять лет?
– Двадцать восемь, если не считать тех, кого вы потом сцапали по второму-третьему разу.
Инспектор занял позицию на полпути между костром и незримой стеной. Шельн по-прежнему сидела у огня, ее лицо было мраморно неподвижным, и она не забывала время от времени помешивать свое варево – бульон для Марека, но белые змейки на голове угрожающе извивались. В любой момент готова к молниеносному броску, это же ифлайгри. Марек тоже сидел на земле, его попытка вскочить на ноги успехом не увенчалась. На скуле выделяется затянутый пленкой кровоподтек – след чьих-то острых зубов. Глаза, большие и такие же раскосые, как у Гилаэртиса, затравленно поблескивают из-под спутавшихся темных волос. Ни дать ни взять звереныш, загнанный в угол, готовый драться до последней капли крови… Которой у него и так осталось критически мало.
Выездная группа в полном составе – две, целых две десятых боевых единицы, хоть на ярмарке за деньги показывай… А Гилаэртис наверняка пришел не один, Креух чувствовал еще чье-то присутствие в темноте у него за спиной.
– Довмонт норг Рофенси мог бы стать двадцать девятым, но о нем поговорим немного позже. Раймут, ты когда-нибудь задумывался о том, чего ты их лишил и на что обрек? На мелкие человеческие дрязги, на человеческую старость, уродующую тело и травмирующую душу, на трагически короткую жизнь… Ты думаешь, все они тебе благодарны?
– А сколько их мрет во время ваших инициаций?
– Намного меньше, чем утверждает роэндолская пропаганда. Мы заинтересованы в том, чтобы они выживали, а не умирали. Мы не люди, которые рассматривают себе подобных как пушечное мясо, как стадо, как несметные кучи винтиков и шестеренок… Что ты морщишься, я взял эти определения из человеческого лексикона. Для нас каждый, кого мы забираем для инициации, – драгоценное тонкое изделие, и мы работаем с ними, как ювелиры. Если надо – первое время нянчимся, если надо – ломаем, но так, чтобы не искалечить. Иногда к нам попадает сильно подпорченный материал, и приходится исправлять достаточно серьезные изъяны, однако мы и этому научились. Кстати, ты не думал о том, почему они после инициации не хотят возвращаться в человеческое общество? Нет, не потому, что мы опутываем их заклятьями. Это рискованный метод, а в чаролесье – рискованный вдвойне, и в отношении эльфов из нашего племени мы его не практикуем. Все куда проще: они оценили разницу.
Удар по больному месту. Креух выслушал это с каменным лицом и ни слова не сказал в ответ, ожидая продолжения.
– Мы изощренны и терпеливы, мы многое можем исправить, но бывают и безнадежные случаи. Изредка, но бывают. Вероятно, ты сочтешь нас жестокими, но тогда мы их умерщвляем.
Возникло нехорошее предчувствие. И коли уж оно возникло, Раймут не особенно удивился, когда повелитель темных эльфов закончил:
– Речь идет о твоем клиенте, Довмонте норг Рофенси.
Из темноты вытолкнули белокурого молодого человека со связанными за спиной руками. Гилаэртис схватил его за ворот, подтащил к себе и приставил к горлу узкое льдистое лезвие.
– Он ни на что не годен. Когда я напоил его тийгасэ и проник в его мечты и воспоминания, мое эстетическое чувство было оскорблено. Он нам не нужен, и сейчас ты увидишь, как он умрет.
Рофенси трясся и беззвучно плакал. Видимо, на него наложили заклятье молчания, чтобы не мешал светской беседе Гилаэртиса с инспектором Креухом.
Даже если прыгнуть (его-то барьер пропустит!), эльф успеет зарезать парня, к тому же он владеет чарами призрачного щита, а в темноте притаились лучники…
– Подожди!
Гилаэртис улыбнулся:
– Хочешь выкупить у меня его жизнь?
– Я полномочен вести переговоры от имени его родственников и «Ювентраэмонстраха». Что ты за него хочешь?
– Марека, что же еще.
Ну вот и договорились… А чего он, собственно, ожидал?
– Я не могу отдать то, что не принадлежит ни мне, ни «Ювентраэмонстраху», ни родственникам графа норг Рофенси. Марек не раб, он свободный горожанин, королевский подданный, и я превышу свои полномочия, если соглашусь на твое условие. Давай обсудим вопрос о денежном выкупе?
– Что ж, очень жаль… Тогда я перережу горло Довмонту у тебя на глазах. Как думаешь, Раймут, оставят тебя после этого на службе в «Ювентраэмонстрахе»? Ты мог спасти клиента, но отказался это сделать. Твоей карьере конец… Разве это не справедливое воздаяние за то, что ты столько лет мне мешал?
Льдистое лезвие соприкоснулось с кожей. Из надреза выкатилась темная капля, за ней другая… Довмонт отчаянно забился.
– Стой! – крикнул инспектор.
– А, ты все-таки намерен рассмотреть мое предложение?
– Нет, – выдавил Марек. – Я не пойду к ним.
Его трясло не хуже, чем Довмонта.
– У тебя есть «сонный паучок»? – спросил эльф. – Усыпи мальчишку. Ему сейчас не полезно так волноваться.
– Нет! – повторил Марек, диковато сверкнув глазами.
– Раймут, сделай то, о чем я прошу, – Гилаэртис нахмурился. – Если ему станет плохо, отыграюсь на твоем клиенте.
– Гил, ты зарываешься! – в бессильной ярости процедил Креух.
– Пусть попробуют меня взять, всех убью, и себя тоже… – Марек снова попытался встать, но упал и чуть не напоролся на собственный нож – хорошо, Лунная Мгла успела его подхватить. – Пусть попробуют…
Твердые точеные черты эльфа исказил гнев, и он ударил своего пленника лицом о ствол ближайшего дерева.
– Стой! Не смей!
– Во второй раз я размозжу ему голову. Усыпи мальчишку, и тогда продолжим торг.
Люто и безнадежно ругаясь, Креух достал из поясной сумки «сонного паучка» – хитроумно сделанный зажим с похожим на темную слезу камнем и восьмью бронзовыми лапками, шагнул к отшатнувшемуся Мареку, быстрым движением прицепил к пряди волос. Парень сразу же закрыл глаза, разжал пальцы, стиснувшие нож, и обмяк.
– Теперь надень ему на руку браслет, усиливающий кровоток, – велел Гилаэртис. – И уложи его поудобнее.
Лицо уснувшего Марека, с бледными гладкими щеками и раной на скуле, казалось совсем детским, доверчивым. Инспектор чувствовал себя последней свиньей: он отлично понимал, чем все закончится, чего уж там… Интересы застрахованного клиента – превыше всего. Поймав взгляд Лунной Мглы, угрюмо вздохнул и тут же отвернулся. Гил, сука, в этот раз его подловил. Все равно что сунул башкой в отхожее место.
Зато Рофенси сознания не потерял, удар был не сильный, скорее устрашающая демонстрация – обойдется шишкой на лбу. Эльф снова приставил лезвие к его горлу.
– Раймут, выбирай: или ты отдаешь мне Марека, или теряешь клиента, работу и репутацию. И не испытывай мое терпение. Как только мне надоест наша затянувшаяся дискуссия, он умрет.
– Я не могу распоряжаться жизнью Марека.
– Тем хуже для Довмонта, – к Гилаэртису вернулось и самообладание, и ирония, чего Креух не мог сказать о себе. – Подумай, пока время не истекло. Для твоего клиента это вопрос жизни и смерти, а Мареку ничего не угрожает, он нам нужен живой. Он по крови наш и должен стать темным эльфом.
– Он ранен.
– Тем более. Лечить раненых эльфов мы умеем лучше, чем вы с ифлайгри. Меняемся?
Инспектор хмуро кивнул.
– Тогда брось сюда пропускной амулет. Мой парень заберет мальчишку, и затем получишь графа.
– А не обманешь? – с трудом сдерживая клокочущее негодование, поинтересовался Креух.
– А у тебя есть выбор?
И то верно… Деваться некуда.
Его собеседник поймал блеснувшую в воздухе побрякушку, подержал в кулаке, изучая, потом отдал бесшумно возникшему рядом другому эльфу. Сердце екнуло: светловолосый… Но нет, не Рик. Надев медальон, тот прошел сквозь незримый барьер, поднял Марека. Гилаэртис в это время держал стилет у горла Довмонта.
– Мгла, не двигайся, – на всякий случай предупредил инспектор.
Светловолосый эльф с Мареком на руках вернулся к своему повелителю. Тот опустил нож, забрал амулет, выдержал томительную паузу – ну, как же без этого! – потом надел медальон на шею Рофенси и толкнул пленника к инспектору.
– Вот тебе граф – и, заметь, без стилета в спине. Раймут, ты заключил плохую сделку: обменял необработанный алмаз на пригоршню экскрементов. Ничего не поделаешь, служба у тебя такая… Искренне сочувствую.
– Заклятье свое сними! – рявкнул инспектор, не желая выслушивать эти издевательские соболезнования.
– Ты действительно хочешь, чтобы я снял с Довмонта норг Рофенси заклятье молчания? – Гилаэртис многозначительно заломил бровь. – Раймут, ты хорошо подумал? Мы с тобой враги, но для всего есть предел, я же все-таки не зверь… И если я удовлетворю твою опрометчивую просьбу, не упрекнешь ли ты меня потом в чрезмерной жестокости?
– Снимай! – прорычал Креух.
– Будь по-твоему.
Довмонт жалобно застонал.
Повелитель темных эльфов исчез в ночи, как растаявшее видение, только сверкнули напоследок звездные искры на его плаще.
– Они ушли, – сообщила ифлайгри минуту спустя. – Совсем.
К клиенту она не приближалась, чтобы ненароком не напугать его. Прецеденты имели место.
– Все в порядке, – заверил юношу инспектор. – Мы вернем вас домой. Это сотрудница «Ювентраэмонстраха», моя напарница, мы с ней оберегаем ваши интересы. Подождите минутку, сейчас разрежу веревки…
Багровые рубцы на запястьях. С ним не церемонились.
Его усадили к огню, набросили на плечи плащ, дали целебного травяного чаю, потом бульона, который Шельн варила для Марека. Лишь после этого, когда клиент перестал дрожать и почувствовал себя в безопасности, Креух и Лунная Мгла услышали его первые слова:
– Я вам этого так не оставлю!

Выплыть из забытья, милосердного и зыбкого, как медленно тающий туман, чтобы увидеть над собой физиономию, которую за несколько минут предыдущего контакта успел смертельно возненавидеть…
Раскосые глаза цвета гречишного меда, длинный, но изящно вылепленный нос с тонкими ноздрями, большой насмешливый рот. Волнистые золотые волосы зачесаны назад и собраны в «конский хвост». Если оценивать объективно – привлекательное лицо, даже красивое, но для Марека это была та самая морда, по которой надо как следует врезать. Он и попытался, да только руки не двигались.
– Не пугайся, это всего лишь приклеивающее заклятье, – голос Рианиса прозвучал дружелюбно, без издевки. – Чтобы ты в ванне не утонул. Сниму, если обещаешь вести себя хорошо.
– Я вам ничего не обещаю.
– Тогда будешь долечиваться обездвиженный.
Марек полулежал в небольшой овальной ванне, выдолбленной из дерева. Полированные края вровень с полом. Под головой что-то удобное. Вода теплая, кровавого оттенка, но пахнет не кровью, а травами. Кожу слегка пощипывает. Еще и раздели, сволочи.
Рядом еще три ванны, и в той, что напротив, тоже лежит человек… то есть эльф, к нему и отошел Рианис.
Все это находится внутри беседки, ее ажурный, неправильной формы купол выглядит так, словно его не соорудили из древесины, а вырастили – причудливое корневище, вздыбившееся над площадкой с ваннами. Сквозь отверстия проникает приглушенный солнечный свет, окрашенный легкой прозеленью. Ни боли, ни жажды, и воздух напоминает парное молоко. Если бы Марек не попал сюда пленником, он бы решил, что это приятное местечко.
Всколыхнулась лиственная завеса, маскирующая вход, и появился Гилаэртис. Бросив взгляд на Марека, поинтересовался, как себя чувствует Ноэрвин – видимо, так звали второго пациента. Марек не настолько хорошо знал эльфийский, чтобы разобрать их дальнейший негромкий разговор с лекарем.
Потом оба повернулись к нему. Стоят, молча смотрят.
Сказать им что-нибудь такое, чтобы изысканные эльфийские физиономии вытянулись, как в ярмарочном кривом зеркале? Но тогда ему не поздоровится.
– Приготовь для него тийгасэ.
Кажется, так называется эльфийское зелье, «раскрывающее разум».
– И потом перережете глотку, как Довмонту норг Рофенси?
– Не бойся, тебе это не грозит.
С какой же интонацией Гилаэртис это произнес – мягко, с затаенной насмешкой, словно успокаивал несмышленого ребенка. А Рианис подбадривающее подмигнул: этакий добрый доктор, искренне расположенный к своему пациенту.
«Скоты!!!»
У Марека хватило соображения, чтобы не выкрикнуть это им вслед. Еще после Кайны синяки не прошли.
Он пролежал так несколько часов, и вода, похожая на разбавленную кровь, оставалась все такой же теплой. Когда свет, льющийся сквозь многочисленные отверстия в древесном куполе, приобрел желто-розовый оттенок, за ним пришли – Рианис и еще двое.
Вода утекла в сливную дыру (опять какая-то магия, пробку никто не вытаскивал), и Марек сразу почувствовал, что мерзнет, мокрая кожа покрылась пупырышками. «Заклятье приклеивания» сняли, ему помогли выбраться на площадку. Лекарь осмотрел раны – да от них уже почти ничего не осталось.
Марек подчинялся молча. Сделать вид, что смирился с судьбой, а потом, при первой возможности, рвануть отсюда. Сейчас ему нужно выздороветь и восстановить силы, и поесть, и раздобыть оружие… И одежда, которую они принесли, тоже нужна, не нагишом ведь он по лесу побежит.
Рианис остался с Ноэрвином (как можно было понять из обрывков разговора, того ранил вепрь), а он вместе с двумя провожатыми вышел наружу.
Мягкая трава по колено, луговые цветы. Деревья с громадными раскидистыми кронами. Косые столбы чайно-желтого вечернего света, пронзающие их стебли кажутся позолоченными, а дальше, за этим солнечным пологом, белеет закругленная колоннада. Когда подошли ближе, стало видно, что она расцвечена танцующими радугами.
Над очагом, устроенным в центре площадки, жарится на вертеле мясо. Аппетитный запах незнакомых приправ. Эльфов около дюжины, и все выглядят молодыми: их можно убить, но они не стареют. Одежда с текучими, как на поверхности воды, переливами. Все вооружены, но чтобы кто-нибудь бросил свое оружие без присмотра – такого Марек пока не заметил.
Гилаэртис тоже был здесь. Смерил пленника вопросительным ироническим взглядом, чуть приподняв бровь. Марек промолчал. Чтобы он начал правозащитную дискуссию на потеху собравшемуся обществу – не дождутся.
Приступили к трапезе: мясо, грибы, лепешки, фрукты. Эльфы пили вино – все, кроме Гилаэртиса, и Мареку наливали одну родниковую воду.
– Перед тийгасэ нельзя пить спиртное, – объяснил сильварийский повелитель.
Темная радужка его глаз отливала то изумрудной зеленью, то звериной желтизной, то штормовой синевой. Марек только теперь как следует рассмотрел эти глаза.
– Я не буду пить тийгасэ.
– Так-таки уверен, что не будешь? – усмехнулся Гилаэртис.
Чтобы кто-то чужой проник в тайники твоей души, в твои воспоминания, сновидения, мечты… Тем более этот тип с непонятными глазами? Аппетит сразу отшибло. Допустим, у Марека не было никаких особых тайн, он не таскал купюры из отцовского бумажника и не подглядывал за посетительницами дамской уборной, а все равно сделалось муторно. Когда он в первый раз услышал о тийгасэ, такой реакции не возникло, но в той древесной беседке с ваннами все ощущения были притупленные, словно в приятной полудреме – то ли целебная жидкость так на него влияла, то ли какие-то вспомогательные чары. Другое дело теперь.
Пришел Рианис, присел перед ним, достал из поясной сумки эмалевую баночку.
– Сейчас тебе скулу обработаю. Сделай одолжение, посиди смирно, – дружеским тоном, как хорошему знакомому.
Это Марек стерпел. Беречь силы, не расходовать их на каждый пустяк.
Лекарь смазал ему рану на лице, прилепил сверху что-то наподобие пластыря. Больное место сразу начало зудеть, он машинально дотронулся до него, пальцы наткнулись на шершавую поверхность намертво приставшей нашлепки.
– Это чтобы не расчесывал. Иначе останется шрам, а так заживет без следа. А теперь вот вам угощение…
Две небольшие фляжки. Одну Рианис отдал Гилаэртису, вторую держал, оценивающе глядя на Марека. Понятно. Выбить, как только он отвинтит пробку…
Не успел. Должно быть, намерение отразилось во взгляде. Рианис сделал знак другим эльфам, и его мигом скрутили. Кто-то схватил за волосы. Они действовали ловко и умело, используя отработанные приемы – видимо, он был не первый, кто не хотел пить тийгасэ. Вначале он ни в какую не соглашался разжать зубы, но потом какая-то сволочь сдавила, будто клещами, мышцу у основания шеи – нестерпимая боль, он закричал, и ему тут же сунули в рот горлышко фляги. Захлебываясь, Марек все-таки проглотил большую часть проклятого зелья. Тогда его повалили на травяной тюфяк и удерживали, пока не затих, потому что, даже уплывая из этой реальности в страну сновидений, он пытался вырваться и кого-нибудь ударить.
Когда он открыл глаза в следующий раз, прохладный воздух звенел от стрекота цикад. Вокруг темень, от колоннады струится мягкий серебристый свет, украденный эльфами у Млечного Пути. За кронами деревьев, напоминающими задремавшие тучи, сквозит глубокая, переходящая в черноту полуночная синева, ностальгически желтеет половинка луны, мерцают не то звезды, не то алмазные светляки, обитающие в здешнем зачарованном мареве.
Марек лежал на тюфяке, укрытый плащом. Эльфы, похоже, спали, кроме Гилаэртиса, который сидел неподалеку от него и, кажется, уже заметил, что он очнулся.
– Ну что, перережете глотку?
– Зачем?
Это сбило с толку, но после паузы он пробормотал:
– Вам лучше знать, зачем. Если вам не понравилось то, что вы нашли, когда рылись в моей памяти, как ночной вор в магазине.
– Все понравилось, не волнуйся, – заверил его повелитель темных эльфов. С легкой усмешкой, словно не расслышал оскорбления. И, так как Марек глядел на него молча, добавил: – Это было сделано в твоих интересах. Мы не разделяем человеческой любви к стандартам, и каждый темный эльф проходит инициацию по-своему. Для того чтобы не навредить тебе, я должен знать, в чем ты нуждаешься в первую очередь и чего можешь не выдержать.
– А кого-нибудь интересует, хочу ли я пройти инициацию?
Ответ, как и следовало ожидать, прозвучал лаконично:
– Нет.
Марек уселся на тюфяке, кутаясь в чужой плащ. Скула чешется, и в горле пересохло, и шея ноет, а в остальном все в порядке. Вроде бы в недавней свалке ему ничего не вывихнули. И на том спасибо. Гилаэртис протянул фляжку:
– Сильварийское вино.
Поколебавшись, Марек взял: можно бы гордо отказаться, но пить-то хочется! Никогда не пробовал ничего подобного… Как будто оно не крепче пива, зато по всему телу разливается терпкая горьковатая сладость чаролесских сумерек. Не зря считается, что эльфийские вина – самые лучшие.
– Завтра начнется твое обучение. Первым делом ты должен научиться ставить призрачный щит. Вряд ли эти уроки доставят тебе большое удовольствие, но здешние упыри уже отведали твоей крови, и ты теперь меченый, так что мучиться будешь с утра до вечера. Могу только посочувствовать.
Эльф подмигнул. У него это получалось эффектно, подмигивание выражало интригующую смесь эмоций, такую же пряную, как плескавшееся во фляжке сильварийское вино. И то и другое опьяняло.
«Эльфы умеют зачаровывать, а этот – и подавно. Если я и сам на четверть эльф, у меня, наверное, должна быть способность не поддаваться их чарам».
– Я могу написать письмо родителям? Чтобы знали, что я живой, и так далее.
– Забудь о них. Ты как будто не особенно доволен тем, что оказался здесь, но разве не по их милости это произошло?
Марек пожал плечами:
– Они сами запутались и поэтому запутали меня. Когда вы говорили с инспектором, вы сказали насчет того, что в человеке многое можно исправить. По-моему, у них как раз тот случай, когда нужно и можно все исправить.
– Забудь, – повторил Гилаэртис, на этот раз его голос прозвучал прохладно, и радужка блеснула презрительной зеленью. – Разве рядом с ними ты не чувствовал себя одиноким?
– То, что я чувствовал, – это всего-навсего мои чувства. В том числе одиночество. Они-то заботились обо мне, как могли, и хотели, чтобы мне было хорошо. Честно пытались сделать как лучше. Я теперь думаю, они тоже чувствовали себя одинокими, и в этом смысле мы все трое находились в одинаковом положении. И не надо играть на моих прошлых детских обидах. Не сработает.
– Разве я хоть словом коснулся твоих детских обид? Ты сам о них вспомнил. И пришел сюда сам, а сидел бы в Траэмоне – я бы даже не узнал о твоем существовании. В действительности ты получил то, к чему стремился, но не хочешь это признавать.
– Раньше вы сказали, что я попал сюда по милости моих родителей.
– По чьей же еще? Из-за жалкой человеческой привычки игнорировать очевидное, но нежелательное. Твоя мать с самого начала прекрасно понимала, что ты, по всей вероятности, четвертьэльф.
– Вы ненавидите людей?
– Я не слишком высокого мнения о людях… За редкими исключениями, но исключения не меняют общей картины.
– Люди захватили вашу территорию.
– Всего лишь воспользовались плодами чужой победы – это во-первых, и рано или поздно им придется вернуть захваченные земли законным владельцам – это во-вторых. Лучше не хватай то, чего не сможешь удержать.
– А вы всегда удерживали то, что схватили?
– Если ты имеешь в виду своих предшественников, то чаще удерживал, чем терял. Страховые инспектора приходят не за всеми. За тобой никто не придет.
– Значит, я уйду сам.
– Попробуй.
«Наш разговор похож на танец на льду. Разговор двух эльфов… Но я-то на три четверти человек, и понять бы, чего я хочу – превратиться в эльфа или остаться человеком? Интересно, этот тип мысли читает?»
Он отхлебнул еще вина. Ночь звенела, мяукала и медленно плыла вокруг мерцающей жасминово-белой колоннады.
– Хватит с тебя, – Гилаэртис отобрал фляжку. – На людей это действует куда сильнее, чем на нас. Вышибает, если воспользоваться вашим сленгом.
– Так я все-таки человек? – с пьяным вызовом усмехнулся Марек.
– Пока.
– Зачем вам понадобилось, чтобы меня вышибло?
– Тебе надо расслабиться после тийгасэ.
– На колоннаде нет радуг, – он заметил это еще некоторое время назад, а теперь запоздало удивился: – Это значит, что вы ненастоящий?
– Это значит, что я умею их усыплять, если не хочу сообщать всей округе о своем присутствии.
– Как – усыплять? – недоверчиво переспросил Марек.
– Так же, как сейчас усыплю тебя.
Видимо, сразу после этих слов Гилаэртиса он и вырубился.
Когда его растормошили, солнце только-только встало и целеустремленно лезло наверх, продираясь сквозь путаницу ветвей, будя по дороге птиц, белок, дневных насекомых и крылатых зайцев. В просветах между кронами деревьев ослепительно сияло по-утреннему золотистое небо.
С Марека глаз не спускали. И когда умывался над чашей фонтанчика, до краев полной студеной воды – струя, похожая на жидкий хрусталь, вытекала из сердцевины большой мраморной кувшинки, – и когда, ожесточенно гримасничая, расчесывал волосы, спутавшиеся в сплошной колтун, и даже когда пошел за кусты по нужде. Убежишь тут, как же… Зато никакого похмелья после тийгасэ и сильварийского вина.
Потом Гилаэртис объяснил ему, что такое «призрачный щит».
– Для упырей чаролесья наша кровь – самое изысканное лакомство, но, как ты мог заметить, никто на нас не нападает. Это бессмысленно. Все мы владеем чарами щита, и посему жаждущий ничего не получит. Выслушивать лекции и пропускать их мимо ушей ты умеешь, не так ли? Поэтому сразу перейдем к наглядной демонстрации. Рене!
Вперед вышел невысокий гибкий парнишка с буйной копной волос пшеничного цвета. В отличие от остальных – представителей нестареющей расы, юных только с виду – он выглядел обыкновенным подростком пятнадцати-шестнадцати лет. И зовут его как человека… Сбросив рубашку, Рене встал спиной к тускло серебрящейся решетке, перегораживающей просвет меж двух колонн. Один из эльфов привязал его запястья к металлическим завиткам.
– Рене еще не прошел инициацию до конца и не получил эльфийского имени, но чарами щита уже давно овладел. Сейчас на его примере увидишь, как они действуют.
У Гилаэртиса появился в руке стилет, и он ударил привязанного в грудь. Или нет, не ударил… Узкий клинок как будто на что-то наткнулся, не коснувшись кожи.
– Видел? – повелитель темных эльфов оглянулся на Марека. – Попробуй сам.
Легко сказать – «попробуй». Условный рефлекс оказался сильнее умозрительного знания о том, что причинить Рене вред он не сможет. В драке он мог бы пустить в ход оружие, но ткнуть ножом беззащитного мальчишку – рука не поднималась.
– Да бей, наконец, у меня же щит! – Рене озорно улыбнулся из-под падавших на лицо волос, напоминающих дикие травяные заросли.
Марек беспомощно помотал головой, хотя и чувствовал себя полным дураком.
– Тогда просто царапни его острием, – посоветовал Гилаэртис. – Или попробуй укусить за шею. Ты должен на собственном опыте убедиться, что это не фокус.
Марек выбрал первый вариант. Меньше чем в половине дюйма от загорелой кожи Рене лезвие стилета увязло в чем-то невидимом, но непреодолимом.
– Чарами щита владеет каждый эльф, это у нас в крови. При желании я мог бы пробить защиту Рене, и твоя знакомая ифлайгри тоже могла бы это сделать, но от обыкновенных зубов и ножей гарантия стопроцентная. У чистокровных эльфов эта способность проявляется сама собой, обычно еще в детстве. У таких, как вы, она тоже есть, но ее надо разбудить, – говоря, Гилаэртис между делом отобрал у Марека свой стилет, и пришлось распрощаться с мыслью припрятать оружие. – Сейчас ты займешь его место и начнешь тренироваться, с перерывами на еду, сон и получение лекарской помощи. Два примечания, одно тебе понравится, другое не очень. Во-первых, никто не требует от тебя невозможного, речь идет о раскрытии врожденного потенциала. Во-вторых, эта пытка не закончится, пока не научишься ставить щит.
К вечеру его тело от подбородка до пояса представляло собой сплошную рану: неглубокие порезы и следы укусов на плечах и на шее – эльфы, хотя и не пили кровь, изображали вампиров очень даже правдоподобно. К поврежденным участкам кожи сразу прикладывали губку, смоченную в эликсире, который мигом останавливал кровотечение, зато ощущения вызывал такие, словно рану посыпали солью.
Сбежать от них. А перед этим – всех убить. Или сначала сбежать, потом убить… Он мог бы совсем одуреть от боли, но время от времени ему позволяли отдохнуть. С головой закутавшись в плащ, он лежал на траве и чувствовал себя скорее истерзанным подопытным животным, чем человеком или четвертьэльфом, а потом его силком поднимали, тащили к решетке, привязывали, и все начиналось заново.
Это прекратилось после наступления сумерек. Аппетита не было, но его все-таки заставили выпить чашку мясного бульона. Ночь он провел в древесной беседке, в ванне с целебной водой, и наутро следы истязаний исчезли. Ненадолго… Снова все то же самое. Хотелось то поскорее умереть, то поубивать всех темных эльфов, особенно Гилаэртиса.
– Ты напрасно тратишь время и силы на злость. Только затягиваешь игру. Вместо этого каждый раз пытайся поставить щит – это все, что от тебя требуется.
Может, совет был и дельный, но повелитель сильварийских эльфов произнес это после того, как самым немилосердным образом укусил Марека за шею, и парень в ответ с ненавистью прошипел:
– Я не буду делать то, что вы от меня хотите.
– Что ж, тогда это будет продолжаться целую вечность. Пока не поумнеешь. Если не нравится – ставь щит.
И опять это его подмигивание… У Марека вырвалось не то рычание, не то стон. Хотелось думать, что все-таки рычание.
– Тебе мешает твое же собственное упрямство, – мягко заметил Гилаэртис и добавил, обращаясь к стоявшим рядом эльфам: – Пусть полчаса полежит.
Вообще-то нельзя сказать, что над ним глумились, но деликатность, которую они проявляли, казалась Мареку неуместной, извращенной и бесила не меньше, чем если бы они злорадно скакали вокруг, корчили рожи и хихикали, словно шайка отморозков-гоблинов.
Перелом произошел на четвертый день, ближе к заходу солнца.
– У тебя получилось! – одобрительно улыбнулся высокий темноволосый эльф с остро выступающими скулами. – Давай-ка, попробуй это повторить!
Еще несколько порезов. Повторить удалось не сразу, с пятой или шестой попытки, но потом Марек понял или, скорее, почувствовал, как это делается, и больше его достать не могли. Впрочем, он рано обрадовался. Как выяснилось, это было только начало. Следующий этап – все то же самое с завязанными глазами и защита вслепую от ударов сзади, а в дальнейшем ему предстояло научиться удерживать щит во сне и даже в обморочном состоянии.
«Ага, выучусь у вас всему этому и смоюсь обратно к людям», – подумал Марек с мстительным азартом.
Он принципиально отказывался от общения, но с Рене все-таки разговорился, решив, что они находятся в одинаковом положении. Рене утверждал, что в глубине Сильварии намного интересней, чем во внешнем поясе, здесь полно такого, что даже сравнивать не с чем. По человеческой жизни он совсем не тосковал.
– Тебя давно украли? – спросил Марек.
– Год назад. Только никто никого не крал, мама меня по-хорошему отдала. Она рассказывала, что мой отец – сильварийский эльф и, когда мне исполнится пятнадцать, эльфы заберут меня к себе.
Марек слышал о том, что порой и так бывает. Вот и брали бы тех, кто согласен, и не трогали таких, как он… Хорошо бы познакомиться с кем-нибудь, кто мечтает отсюда смыться.

– Мгла, как думаешь, из арбалета можно застрелиться?
– Из такого, как твой, наверное, можно. Он маленький и удобный, в самый раз. Но стоит ли?
– Мочи нет терпеть этого поганца графа… Между нами говоря, так и свернул бы сиятельную шею.
– Нельзя. Сам знаешь, что нельзя. Мы солидная компания с восьмидесятилетним стажем работы на рынке страховых услуг, мы нашим клиентам шеи не сворачиваем. Ты сам меня так учил, забыл разве?
– Руки чешутся… Он ведь даже Гила достал! Даже Гила, в башке не укладывается… А я дурак.
– Ну, это чересчур самоуничижительно. Я бы с таким утверждением не согласилась.
– Дурак, не утешай. Был бы умный, не стал бы требовать, чтобы Гил снял с него заклятье молчания. Пусть бы столичные маги потом повозились, это их кусок хлеба с маслом, а наше дело сторона. Наше дело клиента из Сильварии вытащить – не важно, говорящего или бессловесного, об этом в служебных инструкциях ничего не написано. И ведь этот сапфироносный сукин сын меня предупреждал! Иногда и враг бывает прав.
– Не убивайся так, Раймут. За графа нам хорошо заплатят.
– Да я бы из своего кармана приплатил, чтоб сегодня же от него отделаться.
– М-м… Так, может, тогда… Понимаешь, о чем я? Скажем потом, что не удалось его у Гила отбить, раз на раз не приходится, все же об этом знают. И ты от него избавишься, и мне хорошо… А, Раймут?..
– Сожрать его хочешь? Нет, Мгла, это никуда не годится. Мы солидная страховая компания с восьмидесятилетним стажем, мы у наших клиентов кровь не пьем.
– Ты бы в это время смотрел в другую сторону – ничего не видел, ничего не знаешь…
– Я сказал, нет! И хватит таких разговоров. Лучше объясни, почему мы ходим кругами, хотя, по моим расчетам, давно должны были выйти из чаролесья?
– Скоро выйдем. Сразу после полнолуния.
– И какая тут связь? Хочешь сказать, обратную дорогу ты сможешь найти только в ночь полнолуния? Раньше таких заморочек за тобой не водилось.
– Раймут, я ведь уже говорила, что у меня есть принципы. Не то чтобы их было очень много, но они есть. В ночь полнолуния я обрету свою полную силу и тогда смогу потягаться с кем угодно, – ифлайгри понизила голос до чуть слышного, как шелест травы, шепота. – И у кого угодно что угодно отнять!

Иногда ему вспоминались вещи, в прежней жизни не имевшие особого значения. Например, часы на Часовой площади, на полпути между домом и школой. Высотой во весь первый этаж, с башенками и миниатюрными колоннами из лакированного темного дерева, с узорчатыми стрелками, с нарисованными на циферблатах парусными кораблями и диковинными цветами.
Пыльная брусчатка. Постоянная толчея, да еще путаются под ногами ленивые раскормленные голуби. Площадь окружена сверкающим кольцом стеклянных витрин, а выше тянутся к небу линялые оштукатуренные фасады, и на одном из них в солнечные дни слепит глаза гирлянда позолоченных щитов с почти неразличимыми гербами какого-то вымершего дворянского рода.
Около часов всегда толпится народ, по большей части приезжие, и в воздухе витает аромат свежих пончиков – рядом находится кафе «Сладкое время», где их жарят.
Это место нравилось Мареку, как и множество других симпатичных уголков Траэмона, но чтобы вдруг до боли захотелось там оказаться и чтобы напала тоска от невозможности немедленно осуществить это желание – такого раньше не случалось. Это результат его теперешнего положения.
Приступы ностальгии одолевали его перед сном, хотя глаза слипались, и истерзанное тело ныло. Из-за этого он засыпал не сразу, только после явления очередной картинки – яркой, во всех подробностях, вызывающей чувство щемящей утраты.
Сегодня привиделась Часовая площадь. Тоска уже миновала апогей, и картинка начала бледнеть, по мере того как он погружался все глубже в теплые воды вплотную подступившего сна, когда с него грубо сдернули одеяло, которым он, по обыкновению, укрылся с головой.
– Вставай!
Он сел на тюфяке, сонно моргая. Глаза тех, кто смотрел на него сверху вниз, мерцали в потемках. За спинами эльфов белела колоннада, на иссиня-черном шелке небес сияла круглая луна цвета куриной слепоты. В Траэмоне она никогда не бывала такой большой, как здесь, в чаролесье.
Марек не успел освоиться с этим зрелищем. Его схватили и поволокли в темноту.
Ошеломленный внезапным насилием, он подумал, что Гилаэртис, видимо, все-таки решил его убить, как Довмонта норг Рофенси, и начал вырываться. Эльфам это было нипочем. Кто-то засмеялся. Потом мельтешение черных веток, зыбкой белесой мошкары и прощально улыбающейся луны прекратилось. Сорвав рубашку, его привязали то ли к стволу дерева, то ли, скорее, к столбу в двух шагах от раскидистого куста, усыпанного продолговатыми темными бутонами с торчащими наружу серебристыми пестиками – чересчур серебристыми, как будто сделанными из металлической фольги. К соседнему столбу прикрутили кого-то еще. Повернув голову, Марек узнал буйную шевелюру Рене. В отличие от него, тот не сопротивлялся и не выглядел особенно взволнованным. Ясно, это не казнь. Всего лишь очередной сильварийский аттракцион.
Ноги стали ватными – только теперь от облегчения, когда Марек понял, что убивать не будут, – и он почти обвис на веревках.
– Эй, не спать! – какая-то сволочь больно дернула его за волосы.
– Это эмпихедора, – лекторским тоном сообщил Гилаэртис, указав на куст. – Возможно, ты о ней слышал. Она способна притворяться обыкновенным растением – боярышником, жасмином, олеандром, – но в ночь полнолуния сбрасывает личину и зацветает, а с первыми лучами солнца опять возвращается к своему маскараду. Как ты, наверное, уже догадался, эмпихедора – кровосос. Нападая, она старается одурманить жертву, и защититься от нее с помощью чар щита не так-то просто. Но научиться этому можно и должно, иначе вас с Рене сейчас бы здесь не было. Поскольку существуют и другие разновидности упырей, которые ведут себя подобно эмпихедоре, мы используем ее для тренировок. К сожалению… гм, с вашей точки зрения, конечно, к счастью… устраивать такие занятия можно только в ночь полнолуния. Вопросы, пожелания, протесты?
Он явно рассчитывал позабавиться, поэтому Марек, по примеру Рене, промолчал.
– Тогда желаю приятной ночи, – ухмыльнувшись, эльф повернулся ко второй жертве и добавил уже серьезным тоном: – Постарайся держаться, как в позапрошлый раз, и не позволяй эмпихедоре манипулировать твоими эмоциями.
– Ага, – отозвался Рене. Похоже, без всякой обиды.
Эльфы исчезли из поля зрения, но далеко не ушли, Марек слышал их негромкие мелодичные голоса и минорные переливы какого-то струнного инструмента.
Бутоны с высунутыми подрагивающими иглами – теперь он разглядел, что это самые настоящие иглы – медленно и, казалось, неуверенно потянулись к привязанным людям. Или к эльфам?.. Нет, к людям, ведь имена у них все еще человеческие… Но скоро они превратятся в два изувеченных окровавленных трупа, и тогда ничего человеческого, кроме имен, не останется. Марек рванулся, надеясь ослабить веревки, но, как и следовало ожидать, привязали его крепко.
– Успокойся, – услышал он шепот Рене. – Они впиваются неглубоко и крови забирают не больше, чем комары. Правда, это очень больно, и еще эмпихедора лезет к тебе в душу, действует на эмоции. Главное, не поддавайся и не забывай о том, что ты умеешь ставить щит.
Марек с удивлением понял, что как раз об этом он и забыл. Странно, ведь Гилаэртис говорил о щите, а он все равно забыл.
– Эмпихедора двигается медленно, – добавил Рене. – Обломать ей ветки можно запросто, если руки свободны, но она внушает, что ты перед ней беззащитен.
– Меня об этом не предупредили.
Внезапно его прошиб холодный пот, после чего он опять обмяк и теперь глядел на приближающиеся бутоны с нездоровым безразличием. Повисшие над местом действия магические шарики давали достаточно света, чтобы хорошенько рассмотреть эту гадость: лепестки бурые, как давно засохшая кровь, а внутри, откуда вырастают сияющие иголки, шевелится что-то черное, словно лапки паука или шмеля.
– Я ведь предупреждаю.
– А они ни слова не сказали. Если бы я был тут один, наверняка бы спятил.
– Так не делается, – возразил Рене. – Новички всегда проходят эту тренировку вместе с кем-то более опытным. Даже меня еще ни разу не оставляли с эмпихедорой наедине, хотя я здесь уже целый год. Ты помнишь о том, что умеешь ставить щит?
Снова забыл. Марек принял к сведению, что эти отвратительные цветы не слишком опасны и убить человека не смогут, но то, что… Что – то?.. Что-то важное, именно сейчас крайне важное, выскользнуло из памяти, как выскальзывает из пальцев мелкая монетка.
– Ты владеешь чарами щита! – Рене улыбнулся, хотя на лбу у него тоже блестели капельки пота. – Эмпихедора заставляет тебя об этом забыть. Приготовься, они уже близко.
Жадно приоткрытый темный бутон с дрожащей иголкой находился в дюйме от живота Марека. Сейчас эта мерзость проткнет кожу, вгрызется во внутренности…
– Ставь щит! – скомандовал напарник.
За секунду до того, как Марек успел завопить, опомнившись, поставил щит. Плотоядный цветок ткнулся в невидимое препятствие, нехотя отстранился.
– Молодец, – одобрил Рене.
Дальше стало хуже. Как будто эмпихедора лепила из человеческих эмоций, как из пластилина, все, что ей хотелось, и вдобавок пыталась совершать манипуляции с памятью. Богатый арсенал изощренных приемов, а цель одна-единственная – набить желудок. Или что там у этого окаянного куста вместо желудка?
Ощущение тягучей, тошнотворной безнадежности чередовалось с приступами дикого страха, который захлестывал, как ледяная вода, и тащил с собой, как волна тащит слизанную с берега добычу по острой, ранящей россыпи камней на мелководье. Еще и боль намного хуже, чем от комариных укусов. Выдержать это молча удавалось не всегда.
«Я. За это. С Гилаэртисом. Рассчитаюсь!..»
Рене тоже приходилось несладко, хотя он подвергался этому испытанию не в первый раз. Ставить щит он умел давно, однако сопротивляться воздействию эмпихедоры – совсем другое дело. Марек был старше и упрямей, это компенсировало недостаток опыта. Если бы они не поддерживали друг друга, было бы во сто крат тяжелее.
В один из моментов этой нескончаемой ночи – в момент передышки, им как раз удалось одновременно выставить щиты, и алчущее растение скребло ветвями, как по стеклу, – Марек даже подумал, что, если бы они с Рене встретились при других обстоятельствах и на другой территории, они бы, наверное, подружились.
Их совместная защита все-таки рухнула под напором голодной эмпихедоры, и обоих снова скрутил разъедающий волю страх, в кожу вонзились иглы. А потом, в довершение всего, из сине-черной искрящейся бездны ночных небес накатила сокрушительная звуковая волна – одновременно и чарующее пение, и ужасающий рев, и Марек оцепенел, чувствуя, как кровь в буквальном смысле стынет в жилах.
Темный силуэт бабочки на фоне лунного круга. Мелькнула мысль, что это красиво, но бабочка стремительно увеличивалась в размерах, и вместе с этим нарастал звук, замораживающий кровь. Магические шарики погасли. Бутоны эмпихедоры скукожились, ветки безжизненно обвисли, на глазах увядая. Марек посмотрел на Рене: похоже, тот потерял сознание, а дымчато-радужные крылья уже заслонили полнеба, и полная луна просвечивала сквозь крыло призрачным желтоватым пятном. И вообще это не бабочка, а ифлайгри, одетая в перламутровую чешую, спускается с небес, ее серебрящиеся в звездном свете волосы-змейки извиваются в причудливом танце.
– Шельн! – крикнул Марек.
Точнее, попытался крикнуть. Вместо голоса – беспомощный хрип, но Лунная Мгла и так его заметила.
Кто-то еще появился рядом, торопливо разрезал веревки. Он увидел перед собой искаженное бледное лицо эльфа. Губы шевелились, но пение ифлайгри заглушало все остальные звуки.
Эльфы двигались, как пьяные, словно каждое движение давалось им с трудом и причиняло боль, а Марек и вовсе был не в состоянии пошевелиться. Он упал на землю рядом с Рене, остальные окружили их кольцом, обнажив голубовато мерцающие клинки, но тут сверху обрушился страшный звуковой удар, от которого потемнело в глазах. Марека схватили за руку, плечевой сустав чуть не вывернулся, и вслед за этим он почувствовал, что болтается в воздухе. Кошмарное пение прекратилось. Вскоре его опустили на мягкую траву, похлопали по щекам.
– Марек! Марек, очнись! Ты живой?
– Да… – губы снова подчинялись ему, он приподнял веки и увидел лицо Шельн. – Это вы…
– Кто же еще? Подожди, я по-быстрому перекушу, и полетим отсюда, – хрипловатым от хищной страсти голосом бросила ифлайгри, переворачивая на спину того, кто лежал ничком рядом с ним.
Рене.
– Не надо! – сообразив, что сейчас произойдет, попросил Марек.
– Это моя добыча. Я схватила тебя и одного из них, самого слабого. Надо управиться поскорее, пока эти мерзавцы не пришли в себя, а с этим будет меньше всего возни, он еще не обладает подлинной силой темного эльфа.
– Вот именно, – Марек отчаянным рывком подполз ближе, – Рене еще не стал эльфом, он человек, такой же, как я. Не трогайте его!
Предмет их спора очнулся. В затуманенных раскосых глазах мелькнуло недоумение. Потом понимание. Потом страх. Шельн потянулась к нему, но Марек – и откуда только силы взялись – перехватил ее руки.
– Стойте! Не надо!
– Мне нужна его кровь. Я потратила уйму сил на это волшебство. Не мешай, просто подожди несколько минут.
Шелковистые чешуйчатые руки ифлайгри легко вывернулись из его ослабевших пальцев, но он снова втиснулся между ней и Рене.
– Тогда возьмите мою кровь. Только не всю, чтобы я не умер. Вы спасаете меня, значит, я сам и должен за это расплатиться, а его не трогайте!
– Он скоро станет темным эльфом.
– Ну и что? Пока он человек, у него даже имя человеческое. Инспектору не понравится, если вы загрызете человека. Шельн, вы же еще в Халеде хотели моей крови, помните? Я согласен, я сам предлагаю, только, пожалуйста, не трогайте Рене. Имейте в виду, я все расскажу!
Ифлайгри мгновение смотрела на него, не мигая, своими светящимися перламутровыми глазами, а после без предисловий впилась клыками в подставленную шею. Марек содрогнулся от пронизывающей боли, но сумел сохранить над собой контроль и не воспользовался чарами щита.
Поляна ушла вниз, выросшая луна поплыла навстречу. Мимо просвистела стрела. Темные кроны деревьев серебрились, как дремлющее море, и перед тем, как провалиться в полусон-полуобморок, Марек вспомнил о том, что ему ведь уже мерещился раньше этот фантастический полуночный полет…
Все, что могло пойти вразнос, или уже претерпело означенную неприятность, или без лишних проволочек к ней готовилось.
Они застряли в чаролесье на неопределенный срок, и припасы скоро закончатся. После унизительной сделки с Гилаэртисом Креух чувствовал себя мерзопакостно. Насчет того, чтобы застрелиться из арбалета, он, конечно, загнул, но иногда такие шутки переходят из разряда черного юмора в иное качество. Шельн в последнее время темнила, а теперь и вовсе куда-то запропастилась. Улетела кормиться, это понятно, она ведь из сильварийских ночных хищников, но что-то чересчур долго не возвращается. Как бы ее эльфы не подстрелили… В довершение всего спасенный поганец, молодой граф норг Рофенси, уже пообещал Раймуту, что работу в «Ювентраэмонстрахе» тот потеряет, потому что не умеет вести себя, как подобает слуге, ибо страховой инспектор, сиречь наемный служащий – тот же слуга, кем бы он себя ни мнил. За десять лет войны с повелителем темных эльфов через руки Раймута прошло множество клиентов, но такого подарка еще не попадалось. Все это, вместе взятое, было достаточным поводом, чтобы приложиться к фляжке с бренди, однако инспектор пока еще крепился. Набраться в лесу во время выезда – последнее дело.
Фляжка искушала. Креух смотрел на нее и раздумывал, не сделать ли пару глотков, а то голова идет кругом.
Графчик не помешает. Дрыхнет без задних ног по ту сторону костра, потому что Креух незаметно прицепил к его белокурому локону «сонного паучка». Они с Шельн уже несколько раз проделывали этот фокус, когда невтерпеж становилось слушать рассуждения о том, как должны вести себя хорошо вышколенные слуги, вперемежку с угрозами насчет увольнения и суда.
Инспектор остался наедине с флягой бренди, с притихшим черным лесом, с проницательной, но безразличной к людским печалям круглой луной. На душе было погано, горько, и во рту застарелая горечь. Может, все-таки выпить? Он уже почти решился, но тут его внимание привлек донесшийся с небес еле слышный звук, отличный от шелеста листвы. Креух вскинул голову, схватив лежавший рядом арбалет, но в следующий момент расслабился.
На поляну медленно опускалась Шельн с обнаженным по пояс эльфом на руках. Свисали прямые темные волосы, безжизненно болталась точеная кисть со слегка согнутыми пальцами, а на бледной шее Раймут, благодаря специальному служебному заклинанию наделенный ночным зрением, разглядел две ранки от клыков.
В первый момент он опешил. Так и замер с разинутым ртом, но потом опомнился, выплюнул залетевшего комара и подумал, что это вполне в духе всех прочих событий последних дней, особенно удивляться нечему, а вслух произнес:
– Мгла, это уже никуда не годится! Забыла наш уговор? Зачем тащишь свой ужин на стоянку?
– Это не ужин. Это Марек.
Она бережно уложила свою ношу на землю, подняла взгляд и победоносно улыбнулась.
– Я же говорила, что оставлю Гила ни с чем!
Инспектор осмотрел шею парня, убедился, что насчет ранок ему не померещилось, и нахмурился:
– Ты пила его кровь?
– Он сам предложил. Надо его одеть, а то замерзнет.
– Много выжрала?
– Не бойся, чуть-чуть.
На Марека натянули запасную фланелевую рубашку Креуха, укрыли плащом. Он не очнулся, но дыхание было ровным.
Шельн тоже растянулась на траве, ее чешуя отливала в лунном свете нежным жемчужным блеском.
– Я давно уже такого не творила… Сила копилась в течение нескольких лет, и вот наконец появился случай потратить ее на стоящее дело! Я разорвала все защитные заклятья, сотканные Гилом и его приспешниками. Перебить эту сволочь не удалось, не было времени ломать их щиты, но я достойно уязвила Гилаэртиса – отняла у него то, что ему очень хотелось заграбастать! О, я наконец-то довольна… Сейчас надо отдохнуть, а утром – бегом отсюда, по прямой, со всей возможной скоростью!
Последняя идея Раймуту понравилась, но вслух он заметил:
– Мы и раньше отнимали у Гила добычу. В чем разница?
– Не такую, как на этот раз! Ты ведь знаешь, те, кого они забирают, делятся на две категории: это или подростки, которых эльфы попросту выкупают у матерей, и там все происходит по взаимному соглашению, или наши клиенты, воспитанные в страхе, что однажды их украдут и утащат в чаролесье. Этих, как Гил и сам признается, первое время приходится гладить по головке и всячески успокаивать. А он, – ифлайгри с усмешкой кивнула на спящего Марека, – не принадлежит ни к тем, ни к другим. О своем происхождении он не подозревал и не приучен бояться темных эльфов. Если другие похищенные, обнаружив, что сильварийцы не такие кошмарные чудовища, как о них рассказывают, преисполняются благодарности и покоряются, то Марек будет долго и упорно сопротивляться.
– На месте Гила я бы оставил его в покое. Ну, одним меньше… А хлопот с ним, как я понимаю, предполагается на порядок больше, чем с остальными.
– Нет, Раймут, ты не понимаешь. Гил любит иметь дело с теми, кто сопротивляется до последнего. Это для него самое изысканное вино, и он готов упиться этим вином, как ты своим бренди. Кстати, засунь фляжку подальше, мы на работе. Могу поспорить, Марек – именно та игрушка, о которой Гилаэртис давно мечтал. Когда мы столкнулись с ними в Кайне, он, по-моему, наставил Мареку синяков главным образом с досады, что тот оказался обыкновенным человеком. Помнишь, ведь искренняя убежденность Марека всех сбивала с толку, даже нас с тобой. А уж когда обнаружилось, что он все-таки четвертьэльф, Гил даже о зачарованном вепре забыл, это что-нибудь да значит. Я давно мечтала отнять у него что-нибудь такое, что для него важно, как он отнял у меня моих сестер и родовое дерево нашего клана. Наконец-то свершилось! Пока я летела сюда, был соблазн убить мальчишку и подбросить эльфам его обескровленный труп, но я остановилась на ином варианте мести.
Инспектор неодобрительно покачал головой. При всей своей грубоватости, небритости и нелюдимости в глубине души он был человеком цивилизованным, зато Шельн, которую в образе женщины все принимали то за бывшую гетеру высшего разряда, получившую самое утонченное воспитание и пользовавшую исключительно господ из хорошего общества, то даже за опальную придворную даму, была истинной дикой тварью из чаролесья.
– Не убивай его. Об этом прошу я, Раймут Креух. Помнишь свое обещание? Если я за кого-то попрошу, ты его не тронешь.
– Не волнуйся, помню. Я уже сказала, что остановилась на ином варианте. Марек не умрет, но Гилаэртис его не получит. Знаешь, эльфы острее, чем люди, тоскуют из-за утраченных возможностей, из-за того, что маняще сверкнуло и пропало, – это одна из их особенностей. Пройдет пять лет, и Марек необратимо превратится в человека, растворенная в его крови древняя эльфийская магия угаснет. Возможно даже, он пойдет по твоей стезе и захочет стать выездным страховым инспектором. «Ювентраэмон» охотно берет таких парней – отчаянных, упрямых, жаждущих поквитаться с сильварийцами, – бросив быстрый взгляд на будущего страхового инспектора, который до сих пор пребывал в забытьи, она понизила голос: – Чем сильнее эльфы его измучили и оскорбили, тем лучше, потому что тем сильнее он будет их ненавидеть. А Гилаэртиса время от времени будут посещать мысли о том, что все могло сложиться иначе: если бы Марек остался в чаролесье, и в ходе долгого поединка вражда постепенно переплавилась бы в привязанность, и так далее… Ностальгия по несостоявшемуся – это как хроническое нытье незаживающей раны. И он всегда будет помнить, что эту рану нанесла ему я – Лунная Мгла из клана Тхаориэнго! Последняя из клана Тхаориэнго, уничтоженного его стараниями. Раймут, разве это не чудесная месть?
Креух испытывал настоятельную потребность выпить. До чего все сложно у этих нелюдей… Посложнее, чем у людей. Или у тех и других одно и то же, просто он слишком погружен в свое давнее горе и в свою работу, чтобы вникать в детали? Впрочем, не важно.
– Как мы летели, это было нечто… – мечтательно вздохнула Шельн. – Они стреляли вслед, но меня защитила броня из лунного света, к тому же они опасались попасть в Марека. Возможно, через несколько лет Гил пожалеет, что не убил его. Подумает, что лучше было уничтожить, чем безвозвратно потерять то, до чего никогда уже не дотянешься. Как по-твоему, Раймут, может он так подумать?
Один добрый глоток инспектор себе позволил, а после запрятал флягу на дно дорожной сумки. Если Лунная Мгла хотя бы наполовину права, денек завтра предстоит жаркий.

Виски ноют, и окружающий мир куда-то плывет – остаточная реакция после волшебного полуночного концерта, который устроила Шельн. Утешает то, что эльфы, находившиеся в зоне поражения, должны чувствовать себя еще более скверно: как объяснила ифлайгри, чем сильнее у слушателя магический потенциал, тем хуже на него действует ее пение. И если не произойдет ничего непредвиденного, Марек уже вечером будет дома. И эмпихедора увяла, это тоже радует.
Кое-что отравляло торжество. Рене. Его оставили невредимым не слишком далеко от поляны с эмпихедорой (Шельн израсходовала много сил, ей бы и в воздух во второй раз не подняться без крови Марека), но это ведь чаролесье, а он только-только очнулся от обморока. Правда, у него на поясе был кинжал, и ставить щит он умеет… И вообще Рене без пяти минут темный эльф, сам признавался, что с детства мечтал стать темным эльфом… Но все равно мысль о том, что он, возможно, погиб, отзывалась тоскливым холодком: получается, что свобода Марека куплена ценой его жизни.
А второе – наличие в ближайшем радиусе Довмонта норг Рофенси и невозможность означенного Довмонта отделать, как Фрешту в Кайне. Во время утренних сборов они чуть не подрались. Несмотря на то что земля покачивалась, как палуба корабля, и деревья вокруг поляны то и дело пытались завертеться пьяным хороводом, Марек по мере сил помогал угрюмому Креуху навьючивать багаж на двух уцелевших яшмулов. Шельн исчезла – может, отправилась завтракать перед рывком к берегу моря, может, на разведку. Довмонт сидел на стеганой атласной подстилке, отхлебывал из кружки кофе, сваренный для него инспектором, и со злостью цедил:
– Вы что, рехнулись? Вы совсем зарвались! Верните этого парня эльфам, они же иначе нас не выпустят! Они нас убьют! Инспектор, вы слышите? Вы же с ними обо всем договорились, а сейчас вы провоцируете опасную для меня ситуацию, и вам это с рук не сойдет! Вам платят за то, чтобы вы меня отсюда вытащили, у меня страховка по высшему разряду! Присутствие здесь этого отребья – неоправданный риск, вы меня слышите или оглохли на оба уха?
Тон раздраженный, глаза испуганные.
Марек покосился на инспектора, но тот хранил молчание, и он тоже промолчал.
Вокруг шныряли белки – рыжие, серые, черные с белыми пятнышками, попадались даже трехцветные. Креуха они к себе не подпускали, зато Марека и графа не боялись. Эльфы угощали их с ладоней, и Марек не раз видел, как Рене (хоть бы он остался жив!) разгуливает с белкой на плече. Они доверчиво льнули к людям, похожим на эльфов, не улавливая разницы между хозяевами чаролесья и их недавними пленниками.
Одна пятнистая запрыгнула на колено к Рофенси. Тот пролил кофе на штаны, скривился, ударил ее кружкой. Не удовлетворившись этим, вскочил и впечатал пушистое тельце в землю подошвой ботинка.
– Ты что делаешь?!
Марек, бросив сумку, метнулся к нему.
– Жалко? – Довмонт презрительно ухмыльнулся, хотя страх по-прежнему сквозил в его нагловатых глазах. – Вы, мелкие лавочники, добродетельны и сентиментальны…
– Ты скотина, живодер!
Поляна в очередной раз крутанулась вокруг своей оси, и удар получился смазанный, а нанести второй Мареку не позволили. Креух, побледневший от ярости, схватил его за плечо и оттолкнул в сторону – раньше, чем Довмонт успел дать сдачи. Потом, присев на корточки, инспектор одним взмахом ножа отсек голову наполовину раздавленному, но все еще агонизирующему зверьку. Потом выпрямился, как пружина, и клокочущим голосом произнес:
– Граф, это может не понравиться сильварийскому повелителю. Гилаэртис считает этот лес своим, а значит, все здешние белки тоже принадлежат ему.
Страх в глазах у Рофенси затрепыхался сильнее, словно пара небесно-голубых мотыльков забила крылышками, но он надменно вздернул подбородок и выдержал тяжелый взгляд инспектора.
– Этого зарвавшегося смерда Ластипа я еще проучу… А вы, инспектор, несете ерунду. Вы же здесь охотитесь, и сами эльфы охотятся, а ваша помощница пьет кровь!
– Есть разница между охотником и палачом-живодером, – заметил Марек.
Он обнимался с деревом, чтобы не упасть. Когда Креух его толкнул, разладился некий тонкий механизм, благодаря которому он худо-бедно сохранял равновесие и координировал свои движения.
– Ты, смерд, лавочник смердящий, помалкивай! Еще отведаешь хлыста…
– Я не смерд.
– Хо-хо, кто же ты тогда?
– Темный эльф.
Честное слово, не собирался он это говорить. Само вырвалось. И он даже не смог бы объяснить, почему, но сказанного не воротишь. Что ж, зато Рофенси от его ответа впал в ступор. А инспектор насупился и рявкнул:
– Если ты темный эльф, убирайся обратно к Гилаэртису, он тебя встретит с музыкой и цветами! А если человек, будь добр соблюдать человеческие законы и не кидаться с кулаками на тех, кто выше тебя по общественному положению. Граф, не придавайте значения, он болен. Он сбежал от эльфов почти невменяемый после пыток и до сих пор не пришел в себя.
Довмонту сказали, что Марек вернулся сам. Ни слова о ночном спасательном рейде Лунной Мглы – во избежание скандала.
Велев Мареку посидеть (только подальше от графа, на другом краю поляны), остыть и собраться с силами перед марш-броском, инспектор в одиночку закончил с хозяйственными делами. Шельн не заставила себя ждать. Приземлившись, объявила, что уходить надо немедленно, задействовав все оборонительные заклятья и амулеты, в первую очередь – путающие след. Будет погоня. Они с Мареком сели на одного яшмула, Креух и граф на другого.
– Ты не успел рассказать Раймуту о Рене? – улучив момент, шепотом спросила ифлайгри.
– Нет.
– Не говори ему, что я хотела убить мальчишку. Раймут никогда не стреляет в эльфийский молодняк. Из-за своего сына – вдруг убитый окажется Риком. Слабость, но от нее есть прок: Гил учел это, как условие игры, и эльфы не пытаются убить Раймута, хотя, наверное, не раз могли это сделать. Некоторых инспекторов они прикончили – тех, кто не связывал себе руки такими ограничениями, так что его слабость обернулась мудростью. В общем, молчок, услуга за услугу, хорошо?
– Не скажу. Вы не видели, Рене жив?
– Понятия не имею, но на той поляне его уже нет. А графа кто приложил, ты или Раймут?
– Я.
– Завидую.
На север. Почти без остановок. Пока нет никаких видимых признаков погони, но когда они появятся – будет поздно. Это смахивает на сон о бегстве через дремучий лес, и катастрофически не хватает скорости, и кажется, что тебя вот-вот настигнут… Хорошо, если только кажется!
Солнце уже купалось в расплавленном золоте, когда они вырвались к водному простору, разукрашенному бурыми пятнами отцветающих водорослей и слепящими бликами. Берег был неширокий, каменистый, кое-где торчали пучки голенастой травы. Вдаль уходила такая же каменистая коса, на ее оконечности что-то темнело: то ли валун, то ли постройка.
– Туда! – махнул рукой Креух. – Подходящее место.
Яшмулы боялись воды, их пришлось оставить на берегу. Клиент шагал налегке, остальные тащили багаж. Марек жмурился: вокруг слишком много сияния, а его глаза успели привыкнуть к мягкому лесному сумраку.
Он толкнул объемистой сумкой Довмонта – не нарочно, голова закружилась, но извиняться не стал, и тот вскипел:
– Смотри, куда прешь, дубина!
– От дубины слышу.
– Что?.. – опешил граф.
Бросив сумку на гальку, Марек изготовился к драке.
– Хватит! – рявкнул инспектор.
– Если что-то не нравится, можешь вызвать меня на дуэль, – глядя Довмонту в глаза, предложил Марек.
– Тебя – на дуэль? Ты не дворянин, чтобы драться со мной. С мелкими торгашами на дуэлях не дерутся, их наказывают плеткой! Ты возомнивший о себе смерд…
– Пошли скорее, – сухо оборвал Креух. – Я уже отправил весточку, за нами высылают анимобиль.
– Оставьте его здесь, – мотнув головой в сторону Марека, непререкаемым тоном потребовал граф.
– Значит, я стану темным эльфом и после до тебя доберусь, – пообещал Марек.
О таком варианте Рофенси не подумал. Больше он на своем пожелании не настаивал. Темный бугор на конце косы оказался камнем в белесых потеках засохшей соли, шириной с трапезный стол, высотой почти в человеческий рост. Опустив сумку на землю, инспектор вытащил расшитый рунами мешочек.
– Сидите здесь. Я установлю защиту.
Он пошел к берегу. Его тень скользила по пятнистой воде, под ногами поскрипывала галька.
– Отродье подлое, возомнивший о себе ублюдок мелких лавочников… – ни к кому не обращаясь, брезгливо процедил Рофенси.
Марек резко повернулся, но Шельн схватила его за руку и потянула за валун, на солнечную сторону, заговорщически прошептав:
– Тихо. Идем сюда. Тебе, наверное, случалось помогать отцу в магазине, и ты, конечно, слышал о том, что клиент всегда прав?
– Слышал… Ну и что?
– Так вот, это и есть он.
– Кто – он? – спросил сбитый с толку Марек.
– Тот самый клиент, который всегда прав, и никуда от сего факта не денешься.
– Довмонт?! Да я ему…
– Нет, ты ему ничего не сделаешь. Довмонт норг Рофенси – клиент, оплативший страховку, и как таковой он по определению кругом прав. А ты подписал с «Ювентраэмонстрахом» разовый контракт на этот выезд, так что он не только наш с Раймутом клиент, но и твой тоже.
– Я бы эту дрянь прибил. – Марек стиснул кулаки, но приступ головокружения заставил его прислониться к нагретому камню.
– Это чревато разнообразными неприятностями, так что предоставь событиям идти своим чередом. Что-то мне подсказывает, что Довмонт и без тебя огребет. Он очень уж не приглянулся Гилу, на моей памяти такое, пожалуй, впервые. А Гил обожает кошачьи игры: сначала вдоволь натешится, потом вонзит когти. В общем, о графе Рофенси есть кому позаботиться, а мы лучше поговорим о тебе, пока Раймут занят делом.
Она расстелила на галечной россыпи сложенное вчетверо одеяло и уселась, непринужденно обхватив колени. Перламутровая чешуя отливала в закатном свете нежно-розоватым. Мареку ничего не оставалось, кроме как устроиться рядом.
– Этот нас не услышит?
– У меня есть заклятье от чужих ушей, наши голоса для него сливаются с плеском волн. Ты успел научиться каким-нибудь эльфийским приемам?
– Могу поставить щит.
– Будь с этим поосторожнее, а лучше – вовсе не пользуйся. Старшие эльфы чувствуют, когда кто-то применяет эльфийские чары, а самые искушенные, вроде Гила, сумеют определить, кто это, и засечь его местонахождение. Забудешь об этом – сразу поймают.
– Не забуду.
– Уж постарайся. Там было очень плохо? – в низком чарующем голосе Шельн появились сочувственные нотки, хотя взгляд оставался прохладным, испытующим.
– Не то слово. Правда, показать нечего, у их лекаря такие чары и снадобья, что за ночь все следы исчезают.
– Разумеется, чтобы с утра пораньше опять заняться тем же самым. И они, наверное, веселились, когда тебя истязали?
Кулаки сами собой сжались. Марек кивнул.
– Не изнасиловали? – сочувственная интонация в голосе Лунной Мглы стала еще явственней.
– Нет… – не ожидавший такого вопроса Марек широко распахнул глаза и тут же сощурился – в зрачки плеснуло багрово-золотым сверканием, растекшимся по зыбкой воде. – За это я бы глотку перегрыз, даже если б был полуживой.
– Значит, я тебя вовремя оттуда выдернула, – невозмутимо заметила ифлайгри. – С них бы сталось. Полукровки-женщины в чаролесье не приживаются, больше месяца ни одна не протянет, поэтому их туда не забирают. Можешь представить, что у них там творится без женщин… Не с белками ведь им спать, как ты думаешь?
– Ну, я в лесу еще и кикимору видел… – пробормотал Марек, чувствуя, что уши начинают гореть. – Даже двух.
Шельн рассмеялась.
– Дорого бы я дала, чтобы увидеть Гила в постели с кикиморой! А уж с двумя – это вообще песня… Однако давай не будем отвлекаться. Я подарю тебе заклятье трухи. Использовать его сможешь дюжину раз, поэтому не швыряйся им понапрасну. Старшие эльфы обладают властью над деревянными предметами, и если они применят это против тебя, преподнесешь им неприятный сюрприз, – она обхватила его лицо ладонями, прижала к вискам прохладные кончики пальцев. – Учил когда-нибудь детские считалки? Повторяй за мной!
Певучее бессмысленное двустишие запомнилось с третьего раза.
– Вы думаете, они могут приехать за мной в Траэмон?
– Ну, а как же они, по-твоему, похищают оттуда наших клиентов или делают беременными женщин, которые потом рожают полуэльфов? Они появляются где угодно, и никто не знает, каким образом. Возможно, у них есть замаскированные порталы, но ни королевские маги, ни эксперты из Роэндола до сих пор не разгадали эту загадку. В человеческих городах они пользуются заклятьем личины, чтобы не привлекать к себе внимания, об этом тоже не забывай. Тебе придется уйти из дома и прятаться, как сумеешь. Никто не должен знать, где ты. Гил и такие, как он, умеют проникать в чужой разум и черпать оттуда нужные сведения.
– Для этого пьют тийгасэ.
– Не обязательно. Тийгасэ – ключ к тайникам души, а то, что плавает на поверхности, можно взять и без этого. И еще тебе понадобятся обереги. Надевай их хотя бы на ночь, чтобы не сцапали сонного. Обереги также перебивают манящие чары, которые привели тебя в Халеду.
– Какие манящие чары?
– Тебя ведь тянуло сюда, хотя ты сам не понимал, почему? Это они самые. Действуют на всех неинициированных носителей сильварийской крови.
Вспомнились ощущения в первый день на опушке чаролесья. Как же он сам не догадался, что это чары?
– Не позволяй себе тосковать по Сильварии, не делай им такой уступки. Они умеют заманивать, – Лунная Мгла недобро прищурилась. – Подсунули тебе этого Рене… И преуспели, вон как самоотверженно ты защищал его от меня!
– Просто все так сложилось. Мы с ним вместе проходили эту изуверскую тренировку с эмпихедорой.
– Гилаэртис ничего не делает просто. Тебе именно что подсунули эльфа, который должен был вызвать у тебя дружеские чувства, пробить первую брешь в твоей защитной стене. Смотри, этот Рене находится почти в таком же положении, как ты, подвергается тем же испытаниям… И не какая-нибудь наглая орясина вроде Фрешты, которой так и хочется дать в зубы, а дружелюбный симпатичный подросток младше тебя по возрасту, так ведь? Добавим в скобках: безгранично лояльный по отношению к повелителю темных эльфов. И вот ты уже на крючке – пусть крючочек совсем маленький, начало положено. Ты же из-за него чуть в драку со мной не полез, и я по твоей милости осталась без крови! Для того чтобы восстановить силы, мне нужна была полновесная порция, а не три-четыре глотка. Утром я поймала свинью, но кровь свиньи – это совсем не то, что кровь эльфа.
«Хорошо, если и вправду „находится“, а не „находился“», – подавленно подумал Марек, глядя на берег.
Там потерянно бродили освобожденные от сбруи серо-желтые ящеры, а инспектор двигался по косе обратно, через каждые несколько шагов останавливаясь и творя какие-то манипуляции.
– Не давай себя поймать, ни силой, ни тоской, – Лунная Мгла рассерженно повысила голос. – Хочешь знать, что тебя ждет, если они до тебя доберутся? Во-первых, Гил не увлекается кикиморами, можешь мне поверить. Во-вторых, эмпихедора – это еще цветочки, во всех смыслах… У эльфов раны и переломы заживают в несколько раз быстрее, чем у людей. Попробуй представить, каким образом они пробуждают способность к ускоренной регенерации у таких, как ты?
Марек представил. И поежился.
– Вот-вот… – многозначительно подтвердила ифлайгри. – Если не хочешь, чтобы тебе каждые два дня ломали кости без обезболивания, не давайся им в руки.
Креух был уже на полпути между берегом и оконечностью косы.
– Вы не будете превращаться в женщину? – убедившись, что Шельн закончила свои наставления, спросил Марек.
– Для этого нужен лунный свет. И моя одежда пропала, а граф отъявленный паскудник, не хочу его бесплатно радовать. Мне кое-что привезут, тогда и обернусь.
Луна, похожая на вырезанный из белесого тумана кружок, слегка надкушенная с одной стороны, уже появилась в розоватом небе над морем.
– А знаете, еще раньше, в Халеде, если я был рядом с вами, у меня иногда появлялось представление о полете над ночным лесом, – решился признаться Марек.
– Значит, ты чувствовал мой истинный запах. У тебя зрение и обоняние, как у эльфа. Что там?.. Ифлайгри пружинисто выпрямилась. Он тоже встал. Голова кружилась уже меньше – наверное, сказалось благотворное воздействие морского воздуха. Яшмулы на берегу выглядели обеспокоенными.
– Раймут, тревога! – крикнула Шельн.
Теперь инспектор пятился, не спуская глаз с зеленой стены деревьев.
– Что случилось?! – спросил Довмонт, сидевший в одиночестве по другую сторону камня.
– Кто-то идет, – взглянув на него, отозвалась Лунная Мгла с нарочитой безмятежностью.
Из зарослей вышло несколько человек. Длинноволосые, в плащах. Эльфы… Один из них, что-то сказав остальным, двинулся по косе – медленно, словно каждый шаг давался ему с неимоверным трудом.
– Он проходит сквозь защитные завесы! – глуховатым от сдерживаемого напряжения голосом произнес Креух, присоединившийся к своей команде. – Мгла, если что, сможешь взлететь?
– Да. Но, боюсь, троих мне сейчас не поднять.
– Тогда возьмешь их, а я останусь, поняла?
– Раймут…
– Если защита не выдержит, унесешь их. И напишешь потом докладную об этих завесах.
– Господин Креух, если так, оставьте лучше меня, – через силу предложил Марек. – Меня не убьют.
– Здесь решаю я, а не ты, – устало отмахнулся инспектор. – Мгла, сделаешь, как я сказал. В крайнем случае. Сначала дадим бой, а там, может, и наши подоспеют.
За валуном не укрыться: справа и слева тянутся неширокие полоски суши, а ту сторону, которая обращена к морю, лижут волны, там ни пяди земли.
Эльф приближался, преодолевая невидимые препятствия. На побледневших оливковых скулах проступили желваки, сапфир в венчающем голову обруче сиял так, что было больно смотреть, и под стать ему горели глаза.
В нескольких шагах от беглецов Гилаэртис остановился.
– Раймут, верни мне то, что забрал.
– Здесь нет ничего твоего, – официальным суховатым голосом усталого чиновника возразил Креух.
– Марек мой. Мы ведь договорились.
– Шантаж и уговор – это, Гил, разные вещи.
– Отказываешься от сделки? – повелитель темных эльфов усмехнулся почти весело, хотя видно было, что ему нелегко выдерживать напор незримой силы. – Что ж, тогда и я больше не соблюдаю свою половину обязательств.
В воздухе что-то мелькнуло. Довмонт издал испуганный возглас. Марек скосил глаза: из середины лба у графа торчала черная пластинка, формой напоминающая листок вишни.
– Первое предупреждение. Пока только царапина. Отдашь Марека?
– Ставим сдвоенный щит, – хрипло бросил инспектор Лунной Мгле.
Опять мелькнуло. Рофенси взвизгнул. В плечо ему вонзилось такое же листовидное лезвие, но немного подлиннее.
– Теперь отдашь? – вздернув бровь, осведомился Гилаэртис.
– Марек, встань перед графом, – Креух подтолкнул его, ухватив за локоть. – Вот так, и ни шагу в сторону.
– Почему я должен закрывать этого мерзавца? – уловив, в чем смысл маневра, запротестовал Марек.
– Потому что в тебя Гилаэртис бросать ножи не будет. Граф Рофенси – клиент нашей компании, а ты подписал контракт. Будь добр выполнить свою работу, если тебе нужны деньги на обереги.
Марек промолчал. Он слышал истерическое, с привизгиваниями, дыхание графа у себя за спиной и кипел от бешенства. Спасать эту дрянь?! Другое дело защищать кого-то вроде Рене, но прикрывать своей шкурой Довмонта норг Рофенси… Новое соображение перебило злость: Гилаэртис должен знать, что стало с Рене, выжил тот или нет. А если не знает, тем более надо сказать, где его оставили… Он чуть ли не губы кусал, пытаясь изобрести хитроумный способ, который позволил бы выяснить, как обстоит дело.
– Если хочешь, чтобы я ответил, задай вопрос вслух, – предложил повелитель темных эльфов.
– Вы нашли Рене?
– Да.
– Он живой?
Несколько секунд выматывающего душу молчания.
– Живой. Ждет, когда вернешься. Он рассказал, как ты его спас.
Словно гора с плеч. Забывшись, Марек с облегчением улыбнулся и прислонился к тому, что находилось позади. То есть к графу норг Рофенси. Тот непроизвольно оттолкнул его, раскрылся и взвыл, получив еще один «листок» в мякоть другого плеча.
– Не валять дурака! – прикрикнул инспектор. – Стоять, как я сказал.
– Привет Рене, и передайте ему, что я не вернусь.
– Не будь так уверен.
– Уверенность никогда не мешает.
Ничто больше не отравляло радость после ночного реванша, даже головокружение отпустило.
– Излишняя – мешает. Ты освоил крохотную часть того, на что способен. Всего лишь научился ставить щит в самом простеньком варианте. Убить тебя легче легкого. Ты мог бы научиться ускоренной регенерации, это тебя не интересует?
«Спасибо, меня уже просветили».
Вслух Марек ничего не сказал. Ограничился выразительной кривой усмешкой. Глаза стоявшей рядом ифлайгри удовлетворенно сияли.
– Только не говори, что боишься боли. Боишься, конечно, как же без этого, но разве то, что ты получишь в награду, этой боли не стоит?
– Можно, я подумаю? Мне нужно время на размышления.
Какой срок требуется быстрому, как стрела, анимобилю, чтобы промчаться над заливом Обманутых Ожиданий от северного берега до южного? Он уже должен был появиться… Но Марек слышал о том, что на подступах к Сильварии в самом воздухе разлиты чары темных эльфов, тормозящие чужой магический транспорт.
– Тянем время? Это нужно делать не настолько откровенным образом. Неужели тебе у нас совсем не понравилось? – эльф вопросительно приподнял бровь. – Ничего, кроме обиды и злости?
Это застигло врасплох. Да, кое-что понравилось… То, что повелитель темных эльфов не проявляет никакой спеси (сравнить хотя бы с Довмонтом норг Рофенси!), то, что при ночной магической атаке они не разбежались кто куда, а приготовились защищать Марека и Рене – самых молодых и слабых, да и обстановка там была такая, что порой думалось: быть среди них своим – это совсем неплохо… Но все это – одна сторона медали, а если точнее – одна из граней кристалла, поэтому лучше не отвечать на вопрос Гилаэртиса ни «да», ни «нет».
– Мгла, будь начеку, – проворчал Креух. – Он обрабатывает Марека, а сам втихаря ломает наш щит.
– Заметила, – процедила сквозь зубы Шельн. За спиной негромко скулил Довмонт.
– Мне нужен только он, – усмехнулся эльф. – Отдайте его, остальных не трону.
Ответа не последовало, разговор сошел на нет. Глаза Гилаэртиса жестко сощурились, на скулах играли желваки, камень на лбу ярился синим светом. Инспектор взмок, змейки на голове у ифлайгри встали дыбом и дрожали, как натянутые струны. Сам воздух, казалось, кипел и вибрировал в косых желтых лучах заходящего солнца: магическая преграда, которую с одной стороны остервенело ломают, а с другой из последних сил пытаются удержать. Марек ничем не мог помочь Креуху и Лунной Мгле. Стоял, изображая живой щит для графа норг Рофенси, и бессильно сжимал кулаки, тоже весь мокрый от пота.
Миновала целая вечность, но солнце еще не успело скрыться за дальним лесистым берегом, когда слева плеснула волна, скрипнула галька. Обтекаемый лакированный корпус шоколадного цвета с золоченой эмблемой на боку.
– Граф и Марек – в машину, – не спуская глаз с противника, приказал инспектор. – Сначала граф, потом ты. Пошли!
Довмонта мигом втащили внутрь, а Марек, перед тем как нырнуть в пахнущий кожей и благовониями салон, бросил через плечо:
– Счастливо оставаться!
Жаль, не увидел, как отреагировал на это повелитель темных эльфов. Инспектор то ли в сердцах, то ли на радостях поддал коленом, и Марек, потеряв равновесие, свалился на мягкий пол, обитый стеганой кожей. Следом Креух швырнул уцелевшие сумки и забрался сам, после него запрыгнула Шельн.
Дверца захлопнулась, и анимобиль, заложив вираж, помчался на север. За иллюминаторами в позолоченных обводах простиралось вечернее море. Экипаж состоял из двух человек: пилот и маг из «Ювентраэмонстраха». Последний без проволочек занялся графом. Черные листовидные лезвия при попытке их извлечь рассыпались в пыль – не металл, что-то непонятное, и осколков в неглубоких ранках не осталось, но маг выглядел озабоченным и посоветовал Довмонту незамедлительно обратиться к специалистам.
– Скверные штучки. Лучше бы это оказалось обыкновенное железо.
Граф, с пластырем на лбу, цедил угрозы и бросал ненавидящие взгляды на Марека, словно это он виноват во всех его злоключениях, а тому было все равно.
– Одежду и туфли для меня захватили? – спросила Шельн тоном великосветской дамы.
– Помилуйте, разве мы могли забыть! – служащий компании указал на разрисованные розами картонки в хвостовой части салона.
Сумерки настигли их у южных отрогов Кочующей гряды. Анимобиль остановился, Шельн вышла наружу и при свете ущербной луны приняла человеческий облик.
Марек как будто просыпался от долгого сна – цветного, захватывающего, иногда кошмарного, иногда завлекательно-волшебного. Рядом сидит красивая статная блондинка с вызывающе короткой стрижкой, одетая с иголочки, по последней столичной моде, а прошлой ночью она парила над чаролесьем на призрачных радужных крыльях… Может, приснилось? Он потрогал пластырь на шее. Ранки от клыков ифлайгри все еще побаливали. Осталась также россыпь красных точек на груди, но где доказательства, что покусала его эмпихедора, а не обыкновенные комары? Через несколько дней все это исчезнет, словно Сильвария и впрямь была сновидением… Он усмехнулся. Ага, конечно. Эти мысли не всерьез: игра с самим собой. Все было на самом деле, и жить, как раньше, он больше не сможет, придется уйти в подполье, все равно что заговорщику или беглому каторжнику.
Во второй раз анимобиль остановился на булыжной площадке перед зданием «Ювентраэмонстраха». Распахнув дверцу, Креух сообщил встречающим:
– Клиент с нами!
Традиционная дежурная фраза. О благополучном завершении спасательной операции здесь наверняка уже знали.

Часть третья
Затмение снов

Самая скучная на свете улица. Респектабельные буржуазные дома в два-три этажа, добротной постройки, без претензий. По обе стороны от крылечек – круглые клумбы с ноготками и львиным зевом, бархатцами и петуньями. К фигурным столбикам, поддерживающим навесы над ступеньками, привязаны ленты с заклинаниями, отгоняющими болезни, напасти и неправедных чиновников из королевской налоговой службы. Газовые фонари дают достаточно света, чтобы те, кто выбрался подышать свежим воздухом перед сном, могли хорошенько рассмотреть припозднившегося прохожего.
– Смотри, Клаудий, это же непутевый сынок Ластипов! Чего это он?
– А?..
– Чего он, говорю? Ты только посмотри… Чего он так вырядился?
– Молодой еще. Студент. Оболтус.
– Ты глянь на него, глянь! – встревоженно зачастила женщина. – Чего это он весь такой, а? Не понимаю, почему он так оделся…
– Да тьфу на него, – рассудительно отозвался мужчина. – Ты подышать воздухом вышла, вот и дыши.
– Я не понимаю, Клаудий, почему он так оделся… Как-то не по-людски… Ничего не понимаю!
Доносившиеся с балкона голоса звучали в лиловой вечерней тишине отчетливо, на всю улицу. У нее, кстати, и название было скучное – улица Сушеных Слив. Марек остановился перед своей дверью, дернул за шнур звонка. Вскоре послышались знакомые шаги.
– Кто там?
Мамин голос.
– Я.
– Марек?..
Мама как будто удивилась, и тогда он расслабился: все в порядке. Он готов был рвануть отсюда со всех ног, если окажется, что в доме засада.
Щелкнул замок, лязгнул засов. Дверь открылась. Мама отступила, впуская его в прихожую, и тихонько ахнула. Ага, по меркам улицы Сушеных Слив он одет более чем странно! Выгоревшая фланелевая рубашка с чужого плеча, в желто-коричневую клетку, да еще рукава закатаны, как у рабочего. Зато штаны шикарные, из переливчатой темно-зеленой ткани, на которой время от времени проступает лиственно-травяной узор, и ботинки – высший класс, на отлично выделанной коричневой коже поблескивают золотые заклепки в виде миниатюрных кленовых листочков. Говорят, у эльфов нет ни портных, ни сапожников, свою одежду и обувь они изготавливают магическим способом. Такие изделия высоко ценятся, но чужакам их не продают, можно разве что получить в подарок или украсть.
– Откуда у тебя эти вещи? – оторопело спросила мама, оглядев его с головы до ног.
– Не бойся, я не ограбил эльфа, – по дороге домой он пытался подготовиться к этому разговору, но теперь все мысли разом выветрились. – Я был в Сильварии. Почему ты меня не предупредила?
Мама прислонилась к косяку проема, за которым виднелся выложенный изразцами коридорчик на кухню. О чем «не предупредила» – это она поняла сразу, даже переспрашивать не стала.
– Они… хотели тебя забрать?
– Почти забрали. Меня вытащил оттуда страховой инспектор, он спасал своего клиента и меня за компанию прихватил.
Мама побледнела и смотрела на него молча.
Заскрипела деревянная лестница – это спускался со второго этажа отец. Точнее, человек, в течение восемнадцати лет считавший себя его родным отцом. Марека так и подмывало броситься наутек, чтобы не пришлось объясняться. Он сейчас может одним махом разрушить их налаженную жизнь. Пусть ему эта жизнь не особенно нравилась, казалась пустой, неинтересной, но ведь другой у них нет. И к тому же для них-то она вовсе не пустая: отец увлечен своими лавками и прачечными, а маме нравится хлопотать по дому и ходить за покупками, потому она и служанку держит только одну, чтобы не сидеть сложа руки. Ну да, он так жить не хочет, так ведь его и не заставляют! С настоящим принуждением он столкнулся только в Сильварии, когда оказался пленником темных эльфов.
Теперь уже никуда не денешься, объяснений не избежать.
– Что случилось? – спросил Альбер Ластип, остановившись на нижних ступеньках лестницы. Лысоватый пожилой мужчина с выступающим брюшком, бесформенным подбородком и близоруко сощуренными глазами. Он смотрел на жену и сына с тревогой, словно и сам уже обо всем догадался.
– У вас не могло быть детей, правда? Я появился случайно.
Мама сокрушенно вздохнула.
– Какая разница, случайно или нет… – поглядев на нее, на Марека, потом снова на нее, отрывисто произнес отец. – Ты наш сын. И все тут, о чем еще разговаривать?
Ага, так он знал… Или, вернее, подозревал, но вслух об этом ни словом не обмолвился, а мама тоже тему не затрагивала. И все бы ничего, не окажись Марек четвертьэльфом.
– На меня кое-кто претендует. Я здесь ненадолго, скоро уйду. Меня будут искать и попытаются забрать силой.
– Никто не имеет права тебя забирать, – Ластип ухватился за перила, как будто лестница собиралась уплыть из-под ног. – Ты родился в этом доме и все это время был моим сыном. Какая разница, откуда взялся… Яр-Вседержитель и Радана-Мать услышали наши молитвы и даровали тебя – оттуда ты и взялся, и точка.
– У меня вроде как любящие родственники выискались. Хотят утащить в Сильварию для инициации.
– Это ведь такой ужас! – ахнула мама.
– Ага, имею представление. Мне нельзя тут задерживаться, они будут искать. Я переоденусь и возьму вещи, ладно?
– Нужно купить обереги, – отец всегда оставался практиком, даже сейчас, оглушенный свалившимися на голову известиями. – Хорошие, какие понадежней.
– У меня уже есть, – Марек расстегнул ворот рубашки и показал тусклый медальон с выбитой защитной руной, на массивной цепочке из серого металла. – А браслеты вот здесь, – он встряхнул небольшую кожаную сумку, внутри звякнуло железо.
– Лучше надень.
– Они тяжеленные, неудобные. Если убегать или драться, я в них как в кандалах. Сейчас они все равно со мной, а надевать буду перед сном.
Его комната находилась наверху. Втроем поднялись по лестнице. Марек все видел как сквозь зыбкую лихорадочную пелену: старые обои с мимозами – они нравились маме, поэтому при ремонте их не тронули, лампы гномьей работы – стеклянные многогранники с запертыми внутри светящимися шариками, знакомую до последней пяди гостиную с тяжелой дубовой мебелью и пузатой вазой на камине. Эту пеструю заморскую вазу подарила госпожа Рихнаб, которую все боялись, потому что если она о тебе что-нибудь скажет, остальные потом будут говорить то же самое. Ваза никому из Ластипов не нравилась, и Марек давно предлагал – давайте расколочу на куски, но родителей эта идея пугала.
– Ты мог бы уехать к тете Аврелии в Сналлу, – отец говорил ровно, разве что самую малость запинался. – Говорят, так далеко на север сильварийцы забираются редко.
– Не выход. Я собираюсь прятаться от них здесь, в Траэмоне. Я хорошо знаю город. Учебу придется бросить, но потом, через пять лет, снова куда-нибудь поступлю.
У себя в комнате он открыл шкаф с одеждой, одновременно вслушиваясь в доносящиеся с улицы звуки. Хотя какие там звуки, эльфы двигаются бесшумно. Скорее, пока не нагрянули…
Шельн сказала, что некоторых клиентов «Ювентраэмонстраха» они похищали и по второму, и по третьему разу, и даже по четвертому, и далеко не всегда эта игра заканчивалась в пользу клиента. Они от своего не отступятся, а Марек и вовсе особая статья. Лунная Мгла считала, что повелитель темных эльфов самолично будет за ним охотиться. Весь гонорар за участие в спасении Довмонта норг Рофенси ушел на обереги – Шельн настояла, чтобы он взял самые лучшие.
– Гил теперь не успокоится, пока тебя не поймает. Не давайся ему в руки, я на тебя надеюсь!
Хотелось бы Мареку оправдать ее надежды.
Все застилала пелена, превратившая его собственную комнату, залитую желтым светом гномьих ламп, в театральную декорацию, которая вот-вот должна поменяться на что-то другое. Бегом переоделся. Побросал нужные вещи в старый парусиновый рюкзак, туда же положил обереги.
Мама стояла в дверях и молча смотрела на сборы, отец ушел, но скоро вернулся с пачкой денег:
– Возьми, сынок. Знал бы я раньше, что тебя надо застраховать… – Он покосился на жену, с упреком и в то же время нерешительно.
Та вздохнула:
– Ты же ничего не говорил… Вот и я ничего… Я же всего один раз, Альбер, а мне так хотелось еще дочку, девочку… Даже думала, может, сиротку взяли бы маленькую, а как ты – не знаю…
– Да разве я против, Бетина? Ты же сама ничего не говорила. И Марек – наш с тобой сын, как бы там ни было. Что, дочку хочешь? Так можно ведь…
– Возьмите, обязательно, – сказал Марек. – Завтра или послезавтра, хорошо? И расскажите ей, что у нее есть брат. А сейчас надо, чтобы вы меня выгнали из дома – громко, со скандалом на всю улицу. Это спектакль для эльфов: если они узнают, что меня отсюда прогнали, здесь выслеживать не будут, и я смогу иногда вас навещать.
– Выгнать?.. – всплеснув руками, жалобно спросила мама. – Соседи же начнут говорить… И госпожа Рихнаб что скажет?
– Что нам и требуется, – подтвердил Марек. – Пусть об этом говорят, чтобы дезинформация дошла до эльфов, которые будут наводить справки.
Мама с несчастным видом вздохнула, но Альбер Ластип, как деловой человек, оценил предложенную сыном тактическую уловку.
– Если ввести их в заблуждение, он сможет прийти сюда, и его не поймают. Бетина, да к ограм ее в постель, госпожу Рихнаб! Пусть болтает, что хочет, старая грымза. Марек, иди сюда, сынок…
Он обнялся с отцом, потом с мамой. Надев рюкзак, сбежал вниз, мимо пожелтелых обоев с мимозами. Приоткрыл входную дверь. Замер, вслушиваясь в притаившуюся снаружи ночную тишину. Кажется, там никого.
Выскользнул на улицу. Запрокинув голову, поглядел на освещенные окна второго этажа. Ну, давайте же…
– Вон из нашего дома, негодяй! – донесся сверху выкрик отца. – Чтоб ноги твоей больше здесь не было!
– Паршивец бессовестный, уходи! – рыдая, подхватила мама. – Тьфу на тебя, глаза бы не смотрели! Вернешься – метлой поколочу!
Когда он отошел, что-то ударилось о тротуар, разлетелось вдребезги – в десятке шагов от Марека, но один фаянсовый осколок отлетел прямо ему под ноги. Та самая всем ненавистная пестрая ваза, подарок госпожи Рихнаб. Все-таки решились, выкинули!
Он улыбался, шагая по темным улицам. Все получилось так, как ему хотелось, это главное.
Каменные дебри Камонги находились в западной части столицы. Издали казалось, что целое стадо грозовых туч, утомившись блуждать по небесным равнинам, расположилось на отдых прямо в черте города – но это при дневном свете, особенно в пасмурную погоду, а по ночам Камонга сияла над окрестными домишками, словно гроздь причудливых гигантских фонарей.
Туда Марек и направился. Там можно спрятаться и найти ночлег.
Это нагромождение колоннад из серого гранита, выщербленных лестниц, длинных сводчатых галерей, загаженных залов с разбитыми мозаичными полами и вырубленных из камня уродливых скульптур смахивало на фантасмагорический дворец. На протяжении последних столетий там ютились лавки старьевщиков, игорные притоны, дешевые бордели, трактиры, ночлежки. Там находили пристанище профессиональные попрошайки, маги-неудачники, оказавшиеся на мели театральные труппы, беглые солдаты, бездомные бродяги, не говоря о ворах и головорезах самого разного толка.
В этот грязный многоэтажный лабиринт лучше лишний раз не соваться, особенно если тебе там делать нечего, но у Марека была причина туда отправиться. Камонга – одно из тех мест, которые недоступны для поисковой ворожбы, хотя бы даже эльфийской. Об этом он узнал от Шельн.
– Там до сих пор действуют какие-то остаточные чары, очень старые, из-за них Камонга как будто погружена в непроглядную мутную воду, и ничего сквозь нее не видно. Идеальное убежище.
– Значит, эльфы меня там не достанут?
– Не обнаружат, – поправила Шельн. – То есть не смогут определить твое местонахождение с помощью магии, но это не помешает им явиться туда вживую или кого-нибудь подкупить, чтобы тебя выследили. Будь осторожен.
Его лоб до бровей закрывала повязка из черной тряпки – и волосы на глаза не падают, и уши замаскированы, а щеки и подбородок он нарочно вымазал грязью, чтобы остались засохшие разводы. В Камонге он побывал несколько раз, из досужего любопытства, которое гоняло его, случалось, по всему Траэмону, но по имени его там никто не знал.
На подступах к сияющему в ночи дворцу – кто бы сейчас сказал, что это не дворец! – подпирали друг дружку покосившиеся лачуги с худыми крышами. Даже здесь ощущалось зловоние, а за следующим поворотом открылся и его источник: обширная помойка, со всех сторон окружающая каменную громаду. Марек петлял среди облитых лунным светом закисших луж и ржавеющих остовов паромобилей, похожих на обглоданные костяки неведомых чудищ. Характер вони менялся, и, если она становилась совсем уж отвратительной, он шел в обход, а также избегал сталкиваться с неясными фигурами, блуждающими по этому царству отбросов и отслуживших свой срок вещей. Иные из них таскали с собой тусклые масляные фонари, другие обходились без них. Марек заодно обнаружил, что видит в потемках лучше, чем до недавнего времени. Эльфийское ночное зрение – один из побочных эффектов его пребывания в Сильварии.
Миновав свалку, он вступил под каменные своды широченной, как улица, галереи. Здесь тоже приходилось смотреть под ноги. Кучи мусора и нечистот. Мертвецки пьяный фавн с обломанным рогом. Россыпь гниющих луковиц. Дохлая собака.
Лестница, огибая гротескную статую огра в три-четыре человеческих роста, уводила наверх – туда, где брезжил свет и звучали голоса.
Марек постарался напустить на себя агрессивный вид, хотя в глубине души трусил. Не показывать страха – сразу станешь жертвой, и никого ни о чем не спрашивать – сразу раскусят, что ты не местный.
В зале, куда привела его лестница, под вереницей декоративных арок обосновались лавки: амулеты, горячительные напитки, «Скупка золота и прочего» , несвежая потрепанная одежда, подобранная скорее всего на раскинувшейся за стенами помойке. Посетителей не было, закутанные в отрепье торговцы вяло переговаривались. Частично сохранившаяся мозаика на полу изображала летящего дракона, и Марек прошел по его хребту до следующего дверного проема.
Из бокового коридора тянуло запахом кофе и доносились визгливые эйфорические вопли гоблинов. Только не туда!
Посреди следующего зала, освещенного факелами, пьяные гномы пинали бесчувственную троллью тушу. На Марека не обратили внимания: очевидно, противник мельче тролля их не интересовал.
Еще один грязный коридор. Слева, из-под стрельчатой арки с вырезанной над острием каменной розеткой, плывут запахи еды, доносится звяканье ложек и гомон голосов. Трактир. Ему сюда не надо: мама положила в рюкзак булку хлеба, копченую колбасу и изрядный кусок сыра. А зев следующего коридора озарен аляповатыми красными фонарями в виде цветочных бутонов, и возле стен сидят размалеванные девицы.
На ступенях лестницы иссохший, как скелет, заклинатель тумана вытягивал из своей флейты завораживающе-заунывную мелодию, а из бронзовой узкогорлой вазы выползало туманное щупальце, колыхалось в воздухе, свивалось в незамысловатые узоры. Всего пять дубров – и увидишь, чего ты должен опасаться!
Бросив тощему заклинателю дубр, Марек прошел мимо. Чего опасаться, он и так знал.
Этажом выше народа было побольше, как на ярмарке. В одном из залов гоблины в масках гиен отплясывали, высоко подпрыгивая, дикий танец, а аккомпанирующий им барабанщик тряс плечами и пританцовывал на месте. Тут же, у стены, старуха-гоблинка продавала копченых улиток и холодный кофе на разлив из кувшина. Дальше по коридору звучала человеческая речь, туда Марек и направился.
Два раза его напугали – по-настоящему, до дрожи. Возле входа в трактирный зал здоровенный детина с маслеными глазами сгреб его горячей потной лапищей за плечо, смерил взглядом – таким, что сразу понятно, чего надо, – и спросил, не хочет ли он подзаработать. Сердце провалилось в пятки, но контроля над собой Марек не потерял. Рывком высвободив плечо, сузил глаза и процедил, что режет глотки, берет за это дорого и никакой другой заработок его не интересует. Тип отстал.
Что ж, потом он увидел свое отражение в треснувшем, но до сих пор не осыпавшемся зеркале, висевшем на стене возле двери с надписью «Парекмахирскае завиденяе» . В черной налобной повязке, с чумазым лицом, с кинжалом на поясе, он больше походил на начинающего бандита, чем на пай-мальчика с улицы Сушеных Слив.
Вторая встреча, заставившая его пережить недолгий, но острый приступ страха, произошла в полутемной галерее с гирляндой каменных ящериц вдоль карниза. Из-за колонны выскользнула девушка в рваной тунике и заступила ему дорогу, чувственно улыбаясь.
Взглянув ей в лицо, Марек отшатнулся и бегом бросился к арочному проему, оранжево мерцавшему в дальнем конце галереи.
– Да я уже не заразная! – раздосадованно крикнула вслед девушка. – Честно, не заразная! Я вылечилась, не бойся!
Видимо, она переболела дурной болезнью и из-за этого растеряла свою клиентуру, но Марека испугали не подсохшие язвочки у нее на губах, а совсем другое. Тонкие черты, большие раскосые глаза, из-под спутанных волос торчат заостренные уши. Такая же, как он, полукровка. Наверное, он никогда больше не сможет смотреть на таких без оторопи. И не имеет значения, мужчина это или женщина: у эльфов лица тех и других, одинаково лишенные волосяного покрова, различаются незначительно – иногда не сразу поймешь, кто перед тобой, он или она. Глядя на них, он теперь каждый раз будет вспоминать, как его истязали в Сильварии. И не свяжется больше ни с одной девушкой, похожей на эльфийку… Просто не сможет: пережитый в чаролесье кошмар всплывет сам собой, независимо от желаний и намерений Марека.
Интересно, сами-то сильварийцы как друг друга выносят после того, что им пришлось вытерпеть во время инициации? Он заметил: даже Рене, который там всего год, общается с остальными как ни в чем не бывало. Наверное, у них все предусмотрено, чтобы постепенно свести на нет возникающее вначале отторжение… Марек презрительно прищурился: с ним этот номер не пройдет, он вовремя оттуда вырвался.
Валивший навстречу по коридору пьяный гном – квадратный, красноносый, в клетчатом жилете – принял его злую гримасу на свой счет и схватился было за нож, но тут гнома догнали пьяные люди с криками: «Плати деньги! У нас так не делается!», а Марек благополучно улизнул.
В конце концов он набрел на приличную ночлежку. Приличную – это значит, там можно снять отдельную каморку, которая закрывается изнутри на засов, и никто до тебя, спящего, не доберется.
Сбросив ботинки, Марек застегнул браслеты на запястьях и щиколотках, растянулся на пропахшем псиной колючем тюфяке. Обереги неприятно холодили кожу, ощущение было почти болезненное. Его об этом предупреждали: поскольку он на четверть эльф (после своих приключений в Сильварии даже больше, чем на четверть), у него эти железки тоже будут вызывать дискомфорт – который, впрочем, ничтожно мал по сравнению с тем, что почувствует, прикоснувшись к такому оберегу, истинный эльф вроде Гилаэртиса.
Последнее обстоятельство утешало и примиряло. Вдобавок Мареку очень хотелось спать, поэтому он свернулся под заскорузлым одеялом, стараясь не обращать внимания на его запах, и наконец-то закрыл глаза.

– Здесь написано, что вы вели себя грубо, безответственно, бестактно, превышали служебные полномочия, распивали кровь и крепкие алкогольные напитки, проявляли преступную халатность, когда дело касалось интересов клиента, а также демонстрировали крамольное неуважение к траэмонскому дворянству в лице графа норг Рофенси. Что вы на это скажете? – начальник выездного отдела выжидающе уставился на Креуха и Лунную Мглу, сидевших по другую сторону стола.
– Паскуда, сучье отродье, – с невозмутимым выражением на мраморном лице сказала Шельн.
– Не забывайтесь… – собеседник в замешательстве сцепил пальцы.
– Но ведь ваш кабинет защищен от подслушивания, не так ли? Здесь можно называть вещи своими именами. Карл, дорогой мой, к чему все это представление?
– Компания обязана реагировать на жалобы клиентов, – взгляд Карла Кнофтера за стеклами пенсне в тонкой золотой оправе становился то строгим, то беспомощным, то снова принужденно строгим. – Тем более когда речь идет о важной персоне… Довмонт норг Рофенси пожаловался на вас и требует, чтобы вас примерно наказали. Что прикажете делать руководству?
– Карл, мы спасли жизнь Довмонту норг Рофенси. Гилаэртис хотел его убить. Не инициировать, а убить. Раймут чудом предотвратил кровавую развязку. Все это будет изложено в нашем отчете, над которым мы сейчас работаем.
– Почему – убить? Подобные инциденты крайне редки.
– Гил – разборчивая сволочь. Привык прибирать к рукам, что получше, а тут по случайности хапнул кусок дерьма – ну, и оскорбился, выпачкавшись, взыграла хваленая эльфийская утонченность.
– Ш-ш-ш… – зашипел Кнофтер, панически выпучив глаза. – Ш-ш-шельн, что вы себе… по… позво…
– Карл, умоляю вас, не волнуйтесь, – ифлайгри непринужденно откинулась на спинку стула, нежась в потоке льющегося из окна солнечного света. – Ваш кабинет великолепно заэкранирован, добавьте сюда мои защитные чары… Ни повелитель темных эльфов, ни семейка Рофенси нас не услышат.
– Вы ведь знаете, что клиент всегда прав? Клиент высшей категории остался недоволен.
– Из-за чего же так волноваться? Вы можете примерно оштрафовать нас – и потом потихонечку, не афишируя, компенсировать нам потерю… И если я такая нехорошая, что вам зазорно пригласить меня в театр или в ресторан, никто не помешает нам съездить вдвоем на укромную виллу в пригороде Ста Фонтанов, разве не так? Все останутся счастливы – и мы, и Рофенси.
Начальник отдела вздохнул, сдаваясь, в его глазах за стеклами пенсне проплыла тень вожделения. Лунная Мгла из него веревки вила. Что бы Креух без нее делал? Уже, считай, все уладила. Или не все?
– С вами также был некий Марек Ластип, четвертьэльф восемнадцати лет, нанятый в помощники. Как утверждает клиент, вы спасали этого Ластипа, который у нас не застрахован, в ущерб его, клиента, безопасности.
– Карл, все абсолютно наоборот. Вы просто еще не читали нашего отчета. Граф остался цел именно благодаря тому, что с нами был Ластип. Мы же с Гилаэртисом настоящую шахматную партию разыграли! Сначала отдали ему Ластипа в обмен на Рофенси, только так и удалось вызволить из плена этого неблагодарного сучонка. Потом, уже на выходе из чаролесья, Гил настиг нас и попытался его прикончить, а Ластип, который к этому времени снова к нам присоединился, прикрывал графа, как живой щит. Будь на его месте я или Раймут, это бы Гилаэртиса не остановило, но он не хотел причинить вред Ластипу – только это Рофенси и спасло. Карл, вы же незаурядный шахматист, неужели вы не оцените по достоинству эту партию!
– Пойдут разговоры, что мы якобы выручаем не тех, за кого нам заплатили, – уже почти уступив ее напору, с сомнением произнес начальник.
– Смотря как все это преподнести… Если проявить чуть-чуть изобретательности, история с этим Мареком Ластипом – наша золотая жила. Мы вырвали из лап у Гилаэртиса двух четвертьэльфов за раз, и оба доставлены в Траэмон в целости и сохранности – разве наши конкуренты из «Цитадельтраэмонстраха» на такое способны? – Ее чарующий голос звучал мягко и убедительно. – Не могу поверить, что «Ювентраэмонстрах» не сумеет извлечь из этого немалую пользу!
Кнофтер капитулировал. Велел не тянуть с отчетом. Спросил, когда Лунной Мгле будет угодно совершить совместную прогулку в пригород Ста Фонтанов. Восхитился ниткой розового жемчуга у нее на шее.
– Ну вот, а ты – «уволят, уволят…», – усмехнулась Шельн, когда они вдвоем с Креухом вышли в коридор. – Главное, Раймут, на улице не зевай – неровен час, Гила встретишь. Думаю, он уже здесь. Только бы орудие моей мести не подвело и не позволило загнать себя в угол!
Орудие ее мести проснулось ближе к закату.
Тесная каморка с тюфяком на полу напоминала пыльную полость заросшего паутиной старого шкафа. На узком каменном подоконнике полукруглого окошка возились голуби, за ними сиял кусочек шафранового неба.
Запястья и щиколотки ныли слабо, но противно, как больной зуб от сладкого. Марек поскорее снял браслеты, спрятал в рюкзак. Без них лучше… Оберег на шее таких мучений не доставлял, но он был самый маломощный и реальной защиты не обеспечивал.
Боль постепенно затихала. Когда он выпрямился во весь рост, голуби с шумом взмыли в воздух, бестолково суетясь и теряя перья. Осторожно, а то недолго вляпаться в помет… Марек выглянул наружу.
От хаоса к порядку: на переднем плане месиво мусора и кладбище ненужных вещей, дальше косная материя обретает видимость одноэтажных трущоб, веревок с бельем, шатких заборов, расползающихся мостовых, а еще дальше, в розоватом мареве, толпятся благообразные здания и радуют глаз цветущие бульвары. Все это позлащено солнцем, охвачено муравьиной суетой – час пик. Даже на свалке копошатся собиратели хлама, который можно приспособить в дело или кому-нибудь продать.
Марека тоже потянуло наружу. Завернув в харчевню на нижнем этаже, он взял кофе двойной крепости, достал из рюкзака хлеб и сыр, и после этого ужина-завтрака отправился в город. Неприкаянно кружил по улицам до наступления темноты. Полицейские посматривали на него с подозрением, а сам он настороженно косился на каждого, кто смахивал на эльфа. Потом спохватился: поскольку оберег-медальон активности не проявляет, нечего всякий раз дергаться, а то ступаешь по тротуару, как по битому стеклу. И к тому же сильварийские охотники наверняка воспользуются чарами личины… Ага, если так – совсем блеск. То есть трындец.
В Камонгу он вернулся, когда столицу окутала лилово-черная ночь в желтоватых фонарных сполохах. По периметру древнюю каменную махину опоясывала циклопическая колоннада. Свернув туда, он побрел по замусоренной галерее, разглядывая в иссиня-серебряном свете убывающей луны глыбы изваяний в стенных нишах. Эльфийское ночное зрение – чудесная штука! Будем считать, что это компенсация за моральный ущерб. А теперь лучше повернуть обратно: впереди кто-то есть, под тысячелетними сводами Камонги гулко отдаются человеческие голоса. В компании Марек не нуждался.
– Пустите меня, пожалуйста! Я же не шлюха, вы обознались, меня дома ребенок ждет…
– Куда, сука!.. А ну, стой!
Звук удара.
Он замер. Это из тех вещей, которые всегда его бесили. Одновременно мелькнула досада: мало у него собственных проблем? Вот ублюдки, чтоб их огры задрали… В тень. Лишь бы под ногой ничего не хрустнуло. Хорошо, что догадался каждый из браслетов завернуть в отдельную тряпку.
Их было четверо. Вернее, одна женщина и трое мужчин. Люди. Одеты с шиком, у того, что помоложе, кружевное жабо и золотое шитье на камзоле. Девчонка растрепанная, в порванном платье. Двое тащат ее, схватив за руки, а самый разряженный идет следом и ругается, манерно, по-модному, растягивая слова, как будто пробует площадную брань на вкус.
Неужели им не хватило денег на бордель? Впрочем, в борделях свои правила, там нельзя, например, убить или покалечить гетеру – неприятностей не оберешься. Другое дело забавы в темных закоулках, тут можно все что угодно! Подумав об этом, Марек еще больше разозлился.
Эти трое и он принадлежали к разным человеческим породам – и притом к породам, между собой люто враждующим.
Вчера он сказал тому жуткому типу, что режет глотки, вот и подвернулся шанс оправдать репутацию. Только действовать надо по-умному, хватит с него позорища в Кайне… У них численное преимущество, все вооружены. Если он выскочит перед ними, потрясая кинжалом, и произнесет что-нибудь благородное, итог будет плачевный.
Оглядев россыпь мусора на неровных гранитных плитах, он обнаружил то, что надо: кусок ржавой водопроводной трубы. Обмотал один конец тут же подобранным ветхим лоскутом. Заодно зачерпнул грязи и погуще перемазал лицо, чтобы эти подонки наверняка его не узнали, если доведется встретиться в будущем.
Когда он, сто лет назад, мечтал о драке с инспектором Креухом, когда вызвал на злополучный поединок Фрешту, ему хотелось себя показать, выяснить отношения, а с этими выяснять нечего. Напасть внезапно и всех троих оглушить, пока не опомнились.
Они поволокли упирающуюся жертву дальше по галерее. Девушка безнадежно всхлипывала, мужчины возбужденно посмеивались и ругались. Марек крался за ними вдоль стены, как кот на охоте.
– Пустите, пожалуйста…
– Молчи, сука!
Пора. Сжимая обеими руками обмотанную тряпкой железяку, он метнулся из тени и обрушил свое оружие на голову франту в кружевном жабо. Любитель жестоких развлечений упал, как подрубленный. Крутанувшись, Марек нанес такой же удар одному из тех, кто держал девушку. Этот оседал медленно, с закатившимися глазами, по лицу стекали темные струйки… Нечего было засматриваться на кровь. Третий толкнул свою добычу на Марека и выхватил кинжал. Увернувшись, Марек швырнул ему в ноги тяжелую трубу – толку-то, отскочил! – и тоже достал нож.
Судя по всему, он лучше, чем противник, видит в темноте, и на этом его преимущества заканчиваются. Чары щита?.. Шельн советовала ни в коем случае их не использовать, чтобы не дать наводку Гилаэртису, и вдобавок он не настолько хорошо ими владеет, чтобы применить в драке, когда нужно и двигаться, и смотреть в оба.
Ражий громила в куртке с блестящими галунами пошел на него, раздвинув губы в угрожающей ухмылке. Он тоже был взбешен: какой-то чумазый люмпен, по сравнению с ним сущий заморыш, за здорово живешь вышиб мозги у его принципала и теперь имеет наглость угрожать ему – откормленному, тренированному, вооруженному! Сейчас этот оборзевший сопляк или бросится наутек, или полезет на рожон…
Ни то ни другое. Первое, что сделал Марек, оказавшись лицом к лицу с последним мерзавцем, – это пинком отшвырнул подальше магический фонарь. Светящийся сосуд, помещенный внутрь металлической оплетки с удобной ручкой, уронил громила, выбывший вторым. От удара о каменную плиту фонарь не разбился, зато теперь улетел за двойной ряд толстых колонн, и галерея погрузилась в темноту. Ничего, кроме пятен слабого и вкрадчивого лунного света.
Марек шагнул вбок, обходя врага. Тот развернулся, выставив перед собой кинжал. Он был силен и умен и уже понял, что нарвался на противника с кошачьим зрением. Впрочем, это не означало, что он готов стать легкой добычей: сделаешь ошибку – напорешься на клинок, вот Марек и кружил, как мелкий хищник вокруг матерого быка, дожидаясь удобного момента для атаки.
Давно бы сбежал, если бы не девчонка – не бросать же на середине, раз угораздило ввязаться в это дело. Когда ее отпустили, она сделала несколько нетвердых шагов, прислонилась к стене и обессиленно сползла на корточки. Бледное пятно зареванного лица, платье порвано. Если б она смылась, он бы тоже рванул отсюда со всех ног, пока не прирезали, а теперь придется пойти до конца – и хорошо, если до победного.
Громилу он никак не мог достать, но и тот его до сих пор не достал, несмотря на свое неоспоримое превосходство. Марек решил, что все равно с ним разделается. Фрешту он покалечил почем зря из одного только распаленного самолюбия, потому что дурная кровь в голову ударила, так неужели сейчас отступит?
Запнувшись о тело, лежавшее поперек галереи, противник потерял равновесие. Вот он, момент! Марек метнулся вперед, резанул по горлу и отскочил. Изготовился нанести следующий удар, но увидел, что незачем: хрипя и обливаясь кровью, громила опустился на колени, уткнулся в своего сообщника с размозженной головой. Кинжал звякнул о камень.
Марек отступил, не выпуская врагов из поля зрения – вдруг кто-нибудь очнется, соберется с силами и метнет нож, – и охрипшим после драки голосом сообщил:
– Все в порядке. Все нормально, не бойся. Я могу тебя проводить, чтобы никто больше не тронул.
Девушка всхлипнула. Он смотрел на нее в нерешительности, не зная, что еще сказать, чтобы она поскорее опомнилась.
Темнота за колоннами зашевелилась. Вспыхнуло несколько пар глаз, послышались шорохи. Гоблины. Мелковатые, юркие – возможно, подростки. Кто с ножом, кто с дубинкой, кто с кастетом.
– Значится, так, слушай сюда, – гнусаво заговорил вислоухий, с носом, похожим на свиной пятачок. – Ты промышлял на нашей территории, и все это наше, сечешь? Уступишь по-хорошему или как?
– Девушка моя, – твердо заявил Марек, хотя в груди что-то оборвалось: их целая стая, и в темноте они видят не хуже, чем он.
К его удивлению, вожак возражать не стал.
– Забирай себе человечицу, а все ихнее будет наше.
– Ладно, – согласился Марек и протянул руку девушке: – Вставай, пойдем отсюда. Я тебя провожу.
Теплые дрожащие пальцы ухватились за его ладонь. Запах мятных конфет и дешевых духов. Они отошли на несколько шагов, когда позади окликнули:
– Эй, паря!
Марек обернулся, приготовившись к осложнениям.
– Ты тока это самое, без обид, – вожак изобразил щербатую улыбку. – Правила у нас такие. Это был твой вступительный взнос, а когда в следующий раз кого тут завалишь, возьмешь свою долю деньжат и шмотья, все будет по понятиям!
Остальные уже копошились вокруг тел, шарили по карманам, проворно стаскивали перстни с пальцев, ботинки, испачканную кровью дорогую одежду.
– Хорошо, договорились, – отозвался Марек. Возвращаться сюда он не собирался.
Они одолели до середины вымощенную гнилыми досками дорожку через мусорные развалы, когда его спутница заговорила:
– Я живу в Шмелином квартале, это за Малым мостом через Томону. Тебе, наверное, далеко будет меня провожать.
– Мне без разницы, куда идти. Меня из дома выгнали.
– А-а… – она тихонько шмыгнула носом. – Меня тоже. А тебя за что?
– За все сразу. Плохо учился, дрался, не слушался.
На улице с дряхлыми кособокими домишками, кое-как приподнимающими над землей свои рассохшиеся хребтины, их облаяла невидимая за щелястым забором собака.
– Меня зовут Сабина.
– Меня – Марек.
Пока добирались до Шмелиного квартала, Сабина рассказала свою историю. Четыре года назад она приехала в столицу из Пинобды – завалящего городка на северо-западе провинции Сушан. Ничего общего с Траэмоном, и на небольшие южные города вроде Асаканта, Халеды или Каины, с их разноликим народонаселением и такой же пестрой мешаниной обычаев, Пинобда тоже не похожа. Там живут одни люди. Благобожцы. Те самые, которые считают, что Благой бог сотворил человеческую расу, а все остальные народы – отродья злых демонов, задумавших испохабить мироздание.
Эльфов, гномов, дриад, гоблинов, фавнов и прочих надлежит заживо предавать огню или, на худой конец, убивать любым другим способом. Марек тоже попал бы под раздачу – по их представлениям, он на четверть бесовское отродье. С нелюдью всякой там разговор короткий, а людей благобожцы призывают не ужасаться их делам, но раскрыть сердца для их учения, ибо цель оправдывает средства. Время от времени, после очередного убийства, их начинают запрещать и преследовать, однако потом репрессии мало-помалу сходят на нет (похоже, изуверы попросту откупаются). Их не особенно много: деревенские общины в разных уголках королевства и несколько заштатных городишек в провинции Сушан.
Что примечательно, у них нет ни одного поселения южнее Кочующей гряды. Гилаэртис предупредил, что, если они объявятся на его землях, будут уничтожены так же, как сами уничтожают представителей «демонических» рас, попавших к ним в руки. Было вроде бы два-три инцидента, после которых благобожцы зареклись связываться с темными эльфами.
– Когда мне было десять лет, у нас на главной площади сожгли дриаду, которую поймали в лесу. Господи, она так визжала… Еще убили фавна, его тоже схватили где-то за городом. Его связали и таскали волоком по улицам, он был весь ободранный, в крови, а глаза такие страшные, белые… Он умер еще до костра. И знаешь, я почему-то все время боялась, что со мной тоже что-нибудь такое случится, хотя я старалась быть хорошей – каждый день молилась Благому богу, не задавала плохих вопросов. А потом… Был праздник Долготерпения Изрекших Истину, священники допоздна ходили по домам и всех благословляли, народ тоже гулял, везде пировали, пили пиво… Я же глупая была, мне только-только четырнадцать исполнилось. Сидела бы дома, так ничего бы… Какие-то парни зажали меня в переулке, рубашку на голову набросили, чтобы после никого не признала, сказали – прибьют, если закричу. Потом я воротилась задворками, платье порванное, в крови, замотала в узел и потихоньку выкинула в отхожее место. Никому ничего не сказала, да все вышло не слава богу – живот начал расти. Это здесь говорят, что любое дите угодно Радане-Матери и, если над девушкой совершили насилие, казнить ее за это нельзя. А в Пинобде с этим строго, хоть и не по своей воле – все равно виновата. Меня бы привязали к позорному столбу и забили насмерть, у нас всегда так делают, но бабушка Доса раньше меня поняла, что и как. Живот чуть только вылез, она это приметила, выспросила у меня, что стряслось, по-быстрому собрала в дорогу, и поехали мы с ней будто в Ябат на ярмарку за обновками, а там сели на поезд – и в Траэмон. Целых пять дней по железной дороге путешествовали! А тут уж мы перебивались, как могли, в поденщицы нанимались, полы мыли, и моя Бренда здесь родилась, ей уже три годика. Хоть и от дурного человека – вся равно моя кровиночка! Бабушка Доса в прошлом году померла. Не увезла бы она меня тогда из Пинобды, так и получилось бы все то, чего я боялась, а так мы с Брендой худо-бедно живем… Я теперь молюсь Радане-Матери, она добрее Благого бога. Все прошу, чтобы помогла нам с дочкой из нищеты выбраться. Я и в Камонгу из-за этого самого пошла, чтобы денег хоть чуть-чуть раздобыть. Сейчас мы в Шмелином квартале у одной женщины домишко снимаем, надо ей заплатить. Она не гонит нас, ждет, да я сейчас, видишь, без работы. Гостиницу закрыли, где я белье гладила. Найду чего-нибудь, не впервой, но прожить-то надо, а денег даже на еду для Бренды ни гроша не осталось. Ну, и за жилье тоже… Я и решилась, раз я уже порченая, чего там, и знаю теперь, чего делать, чтобы не залететь. А пришла в эту Камонгу, и так чего-то страшно стало, так нехорошо, я тогда подумала – ну их, не буду. Лучше сбегаю завтра утречком в парикмахерскую, волосы продам. Один раз уже продавала и хотела снова подлиннее отрастить, чтобы вышло подороже, но даже за такие, как есть, хоть чуток денег дадут – они у меня густые, хорошие. Уже бежала обратно, заплутала маленько, и тут за мной эти господа увязались. Я им говорю – отстаньте, обознались, я не шлюха, а они слушать не хотят… Пусть тебя Радана-Мать сохранит за то, что меня выручил!
– Я знаю недалеко отсюда продуктовую лавку, которая работает допоздна, – сказал Марек, когда вышли на набережную Томоны. – Может, купим чего-нибудь? Это недалеко. И я смогу заплатить, если пустишь переночевать.
Он чувствовал себя то ночным убийцей, походя отправившим на тот свет трех человек, то, наоборот, защитником справедливости, то снова злодеем. Так его и швыряло всю дорогу из одного в другое, временами даже маленько трясло, но это, наверное, из-за вечерней прохлады. И еще подумалось, что на улице Сушеных Слив все было незыблемым, раз и навсегда определенным, а стоило оттуда уйти – и пожалуйста, окружающий мир поплыл, как меняющие очертания облака.
Шмелиный квартал – подходящее место, не хуже Камонги. Это Восточное Заречье, район не из тех, где темные эльфы могут хозяйничать, как у себя в Сильварии. Земля ниже уровня городской канализации изрыта древними катакомбами, которые создают «замутненный» магический фон, мешающий поисковой ворожбе. Совсем не то, что Элейда или Халцедоновый остров, где много зданий и скульптур, созданных эльфами – среди этих дивно прекрасных архитектурных изысков беглец будет как на ладони, поэтому соваться туда не стоит. По крайней мере, так утверждала Шельн. Она вручила ему схему-памятку, где опасные области столицы были заштрихованы красным, а те, где можно спрятаться, – серым. Шмелиный квартал находился в сумеречно-серой зоне.
Кривые заборы, плакучие шаткие тротуары, щербатые лесенки из рыхлого камня, переползающие с одной кособокой улочки на другую, местами выбелены ущербным светом, но по большей части тонут в потемках, и все вокруг как будто засыпано лунным песком. Тихое кладбище отслуживших свой век построек. Разве здесь может кто-нибудь жить?
Оказалось, вполне себе может.
– Вот тут я квартирую.
Сабина остановилась перед калиткой, белеющей, как старые кости в объятой ночью пустыне. Деловито нашарила под порванной юбкой ключ.
За дощатым забором темнота была гуще, среди нематериальных лунных дюн торчало два крохотных домика.
– Тот хозяйский, Бренда сейчас там, у госпожи Селесты. Уже спит, наверное. Осторожно, грядки не потопчи!
Гладкие стрелки лука пронзают сыпучую темноту. Наперерез ползет, спотыкаясь о комья земли, большой рогатый жук. Пугливо серебрится пушок на скрюченных ростках.
Надо же, он теперь даже такую мелочь способен разглядеть без фонаря… Но заплатил он за это слишком дорого. Завышенную цену, как сказали бы на улице Сушеных Слив. Тело до сих пор помнит ту дикую боль, так что больше он туда не вернется. Хоть в катакомбах будет жить, хоть в реку бросится, но не вернется.
Последняя мысль была навеяна усталостью. Топиться Марек не собирался. И к тому же для него броситься в реку – еще не значит утонуть. Он плавать умеет.
Меньший по размеру домик пьяной хваткой вцепился в зубчатый дощатый забор, и тот накренился под его весом. Внутри темно, душно. Когда поднялись на второй этаж и Сабина зажгла масляную лампу, изумленному Мареку показалось, что его запихнули в старую шкатулку, набитую цветными лоскутами, обрывками ниток для вышивки, самодельной игрушечной мебелью из кусочков картона и бросовыми безделушками. Пока он озирался, девушка переоделась за ситцевой занавеской с вылинявшими хороводами водяниц. Потом спустились вниз, на кухню, там был рукомойник и мыльница с пахнущим яблоками обмылком.
– Чур, я первая умываюсь.
Он наконец-то ее рассмотрел. Круглое лицо, миловидное, но невыразительное, припухлые губы, россыпь веснушек на вздернутом носике. Ресницы и брови почти не выделяются, зато светлые волосы рыжеватого оттенка напоминают шевелюру дорогой куклы – пышные, возле ушей завиваются в колечки.
Нисколько не похожа на эльфийку. Ну и хорошо.
– А ты красивый, – заметила она, после того как Марек смыл с физиономии грязь. – Ты, что ли, эльф?
– На четверть.
Он заопасался, что Сабина сейчас выставит его на улицу, она ведь из благобожцев, которые ко всем «нелюдям» относятся с предубеждением, но девушка вместо этого сказала:
– То-то в темнотище ты был такой ловкий… Ты вроде говорил, что у тебя найдутся деньги для хозяйки, если поселишься вместе с нами? Давай сейчас, она еще не легла, у нее окошко светится.
– Хорошо, – согласился Марек, обрадовавшись, что не гонят, а то куда бы он пошел в такой час искать ночлег.
Пока Сабина бегала в соседний домик, он надел обереги.
– О… – увидев его в этих кандалах, она округлила и губы, и глаза, словно удивленное «о» мало произнести вслух, надо еще и изобразить. – Это чтобы тебя не утащили в чаролесье?
– Ага.
Запястья и лодыжки, охваченные тяжелыми холодными браслетами, опять заныли. До утра можно стерпеть. Это не сравнить с той болью, когда тебя кромсают ножами или впиваются нечеловечески острыми зубами, и все это сопровождается то издевательскими, то пугающе чувственными улыбками, которые достают не меньше, чем лезвия и зубы.
«Я к вам не вернусь, и вы меня здесь не найдете», – мстительно подумал Марек, засыпая под рваным ватным одеялом на полу ветхой веранды, которая плыла по лунным дюнам, словно сухопутный корабль, бороздящий пустыню, и никто не смог бы определить, в какой точке ночного пространства он сейчас находится.
Скоро он начал подозревать, что, спасшись из одной западни, угодил в другую. Они с Сабиной видели ситуацию по-разному. С его точки зрения они просто друг друга выручают: ей нужны деньги, ему – временное убежище, и никаких требований сверх того. Иное дело Сабина, сразу включившая нового знакомого в свои планы на будущее. Спустя два-три дня Марек с тихим ужасом осознал, что за него собираются выйти замуж.
Ну да, он спит с ней… Так она сама позвала его в кровать, сказав, что на веранде неудобно и сквозняк, а после начала ластиться. На неудобства он, кстати, не жаловался.
А вчера вечером Бренда, пухлощекая, с золотистыми кудряшками, подошла к нему и назвала «папой», вопросительно оглянувшись на мать: все правильно? Сабина умильно всплеснула руками: «Видишь, ты ей понравился!» То ли не заметила, что он уловил царапающую нарочитость трогательной сценки, то ли заметила, но решила все равно гнуть свое.
Она все чаще начинала распоряжаться: натаскай воды, полей грядки, забей гвоздь. Марек был не против помогать по хозяйству – почему бы и нет, если делать больше нечего, но его коробило от непререкаемого тона Сабины.
И еще она вслух мечтала о том, как лет через пять, когда темные эльфы оставят его в покое, он найдет хорошую работу, потому что грамотного парня куда угодно возьмут, и они снимут уютную квартирку в приличном районе, купят новую мебель, а Бренда пойдет в школу, и, наверное, к этому времени у нее появится младший братик или сестренка… И заведут знакомых, тоже людей семейных, чтобы ходить друг к другу в гости… И одеваться Сабина будет, как воспитанная дама, чтобы на людях показаться не стыдно…
– Мы неспроста встретились, – заявила она, сияя простодушной собственнической улыбкой. – Ты мне самой судьбой подарен!
Не успев опомниться, он обнаружил, что живьем замурован в фундамент химерического дворца, построенного из Сабининых грез, и хотя был тот дворец иллюзорным, а давил на плечи, как самая настоящая неподъемная глыба.
Сматываться отсюда надо. Оставить им с Брендой денег и уйти.
Выполнение этого решения Марек отложил – на несколько дней, не больше, – пусть и понимал, что призрачные чертоги Сабины с каждым днем разрастаются и наливаются тяжестью. Он рвался к избавлению и опасался скрытых за горизонтом неприятностей, но в то же время позарез нуждался в передышке.
Местечко словно зачарованное: старые серые заборы держат в пригоршне ухоженный огородик, над зарослями шиповника с желтовато-белыми цветами гудят шмели, возле канареечной скамейки (только вчера ее покрасил) валяется детское ведерко с облезлым рисунком, матерчатая кукла, новый мячик, и оба дома перемигиваются с летним солнцем всеми своими стекляшками. Он задержится здесь еще на пару дней, разве это много?
Марек не успел исчезнуть тихонько и по собственной воле, как запланировал. Избавление и неприятности пришли рука об руку и возвестили о своем приближении громким ревом, донесшимся из Сабининого жилища.
Бренда капризничает…
Он в это время пропалывал грядку с морковью, и ему то и дело приходилось закапывать обратно в землю миниатюрные, чуть побольше сосновых иголок, рыжие морковины, бросая по сторонам вороватые взгляды.
Хлопнула дверь, из дома выскочила Сабина.
– Голова! – они кричала так, будто начался пожар. – Марек, госпожа Селеста, помогите, скорее, голова!
– Что случилось?
Мареку почему-то сразу представилась громадная, с ярмарочный шатер, великанья голова, медленно и беззвучно всплывающая над горизонтом.
– У нее голова в стене застряла!
Двухэтажный домик нависал над улицей, как перезревший гриб. На первом этаже находилась кухня, она же прихожая, и пристроенная сбоку веранда, на втором – спальня Сабины и еще одна смежная комнатушка. В стене нижнего помещения, за лестницей, была сквозная дыра – невысоко от пола, как раз на уровне роста трехлетнего ребенка. Обычно ее прикрывала рассохшаяся старинная тумба, но сегодня Сабина искала закатившуюся клипсу и тумбу отодвинула. Добравшись до отверстия, Бренда заглянула туда, как в окошко, потом просунула голову, а обратно вытащить не смогла и ударилась в рев.
Сабина и госпожа Селеста, сухопарая старушка с напудренным лицом, суетились около нее и причитали, с невидимой улицы доносились голоса – кто сочувствовал, кто ругал недосмотревшую мать, кто уговаривал девочку потерпеть, потому что скоро ее вытащат и дадут конфетку.
– Бренда, не плачь, папа что-нибудь придумает! – крикнула Сабина, когда появился Марек. «Да какой я вам папа?!»
Он не сказал это вслух. Только зубы стиснул и подумал, что смоется отсюда, смоется, не откладывая, только сначала надо вызволить эту маленькую паршивку.
– Мужчина в доме – это совсем не то, чем когда нет мужчины, – пролепетала хозяйка, глядя на него с восторженным ожиданием.
Бренда басовито, как шмель, ревела.
Стена дощатая, источенная жучками-древоедами. Наверное, ее недолго разбить в щепки, обмотав чем-нибудь кулак, чтобы не пораниться. Но тогда может пострадать девчонка… Травматический способ, как выразился бы инспектор Креух.
Выпилить круг и потом отвести Бренду с этой колодкой на шее к колдуну, который освободит ее с помощью заклятья? Хотя… Он ведь и сам владеет подходящим заклятьем!
– Сабина, придержи ее. Сейчас я все сделаю.
Положив ладони на шершавые доски по обе стороны от дыры, он прошептал бессмысленное двустишие – и деревянная поверхность рассыпалась трухой.
Сабина, чихнув, проворно оттащила свое чадо в сторону, а Марек увидел за теперь уже здоровенным отверстием глухую улочку на пять-шесть футов ниже уровня пола, верхушки крапивы, нескольких зевак, наблюдающих за развитием событий.
– Знатное колдовство! – одобрительно цокнул языком сивобородый гном с корзиной за спиной. Марек стряхнул с ладоней налипшую древесную пыль. Дыра получилась чуток побольше, чем было задумано, – пожалуй, он и сам без труда в нее пролезет.
– Это что же, значит, теперь у нас даже стенки не будет? – расстроенно спросила госпожа Селеста.
– Да я все починю. Принесу доску и заколочу, а пока тумбой задвинем.
– Надо бы сегодня, – гладя по голове успокоенно сопящую Бренду, вмешалась Сабина. – А то ночью кто-нибудь заберется, собака или гоблин.
– Это же все-таки недвижимость! – просительно глядя на Марека, вздохнула напудренная старушка.
– Понял. Сегодня сделаю.
Хозяйка сказала, что подходящую доску можно найти на улице Розовых Фонариков, за особняком госпожи Туаны, наложницы маркиза норг Шликерхарта. Маркиз подарил своей пассии новый дом на Халцедоновом острове, а этот будут перестраивать, все внутри поломали и повыкидывали – там и доски, и расписная плитка, и куски резных панелей, и даже, говорят, хорошая мебель, но ее, наверное, уже прибрали к рукам, кто успел раньше.
Женщины принялись рассуждать о том, как повезло этой Туане, и какое же это счастье, когда тебя берет на содержание богатый покровитель. Сабину нисколько не смущало присутствие парня, которого она наметила себе в мужья. Мареку даже показалось, что все это говорится ему в назидание: стань таким, как маркиз Шликерхарт, – и тобой будут гордиться!
«Сегодня притащу доску и заколочу дыру, а завтра утром рвану отсюда. Хватит».
– Я пойду сейчас, чтобы до сумерек все сделать.
– Если увидишь там еще какое добро – целый стул, или штору, или что из посуды, тоже бери, – напутствовала его Сабина. – Обустроим свое гнездышко по-людски. Я бы сама с тобой сходила, да у меня стирка. И не суйся больше ни в какие мордобойства, чай, не пятилетний уже, остепениться пора!
Госпожа Селеста с одобрением кивала, потом заметила:
– Что-то он побледневший какой-то, скисший с лица… Голову бы не напекло. Надо шляпу ему дать.
От широкополой соломенной шляпы Марек сперва хотел отказаться, но передумал: дополнительная маскировка. В таком виде, да еще с рюкзаком за спиной, он похож не на беглого четвертьэльфа, а на деревенского паренька, приехавшего в город на заработки.
Малый мост издали напоминал длинное насекомое на тонких ножках, впавшее в меланхолию прямо посреди слепящей отраженным солнцем реки. Вблизи было видно, что его облепило множество рыболовов с удочками. Один из них развалился на шикарном лакированном стуле, обитом вишневым атласом. Не иначе, этот стул пришел сюда с тех самых мебельных россыпей, куда направлялся Марек.
Царство дремлющей крапивы, деревянных заборов и домиков, похожих на старые грибы, простиралось до реки, дальше начиналась совсем другая жизнь.
Одетая в светлый камень набережная. Галантерейные и цветочные лавки, шляпные мастерские, кофейни, аптеки, трактиры, танцзалы. Вывески с картинками, окруженными вязью надписей на нескольких языках. Сборчатые тенты над витринами отбрасывают на лица лиловые отсветы. Настоящей сутолоки пока еще нет – это район из тех, что начинают жить в полную силу при свете фонарей.
Пообедав в кофейне и съев на десерт мороженое, Марек подумал, что возвращаться к Сабине совсем не обязательно. Потом решил, что стенку он им все-таки починит и сразу после этого попрощается.
Он никогда раньше не бывал на улице Розовых Фонариков, но ему подсказали: вон за той лавкой, где на вывеске изображен тролль, похожий на золотого истукана, будет переулок, дойдешь до конца, повернешь налево, еще раз налево – и попадешь, куда надо.
Вывеска с троллем гласила: «Здесь лучшие лосьоны с блеском для чешуи !»
После первого поворота навстречу попалось патлатое существо неопределенной расовой принадлежности, в изодранном зеленом балахоне, тащившее дверцу от шкафа с инкрустированными перламутровыми рыбками, и Марек понял, что находится на правильном пути.
Улица как улица. Нарядные особняки с клумбами, скульптурами и зеркальными шарами. В этот час тут еще спят и гостей не видно, только перед одним из подъездов стоит, перекрывая тротуар, длинный золоченый паромобиль, сверкающий, как солнечная колесница Яра-Вседержителя, и в придачу украшенный торчащими во все стороны драконьими шипами. Надо понимать, шипы для того, чтобы никому не повадно было шоркнуть бортом о борт или посторониться без должного проворства. Такими машинами обзаводятся господа, у которых немереные кучи денег и столько же самомнения. Марек под своей широкополой шляпой презрительно ухмыльнулся.
Рядом с этим транспортным средством жарились на солнце двое молодчиков в богатых ливреях, внутри сидел шофер. Марек спинным хребтом почувствовал их взгляды – враждебные, оценивающие, выворачивающие наизнанку.
Это не просто лакеи. Охранники. И, похоже, он им не понравился. Решили, наверное, что парень в простецкой шляпе собирается что-нибудь стащить. Он и собирается, только не у них, а в доме напротив, и не стащить, а забрать ненужное.
Ворота и двери настежь, чернеют окна, лишенные рам, внутри виднеются ободранные стены. Из недр разоренного особняка доносятся грохот и голоса рабочих.
Обогнув дом, Марек увидел свалку. Там рылись двое старьевщиков-людей и приземистая, как тумбочка, гнома в зеленой шляпке с кокетливым букетиком. На новоприбывшего выжидающе посмотрели, но ничего не сказали. Скоро он нашел добротную полированную доску подходящего размера, взял под мышку – в самый раз по длине руки – и ретировался на улицу.
Там прибавилось действующих лиц: на крыльцо особняка, возле которого была припаркована шипастая золотая машина, вышел молодой человек в сопровождении двух троллей-телохранителей. Из-под его кружевных манжет выглядывали массивные тусклые браслеты. Собрат по несчастью. Это было первое, что отметил Марек. А второе – они с этим парнем знакомы, это же Довмонт норг Рофенси!
Его лоб прикрывала широкая парчовая повязка, расшитая жемчугом, глаза под ней блестели нездорово и раздраженно. Белокурые локоны рассыпались по голубому атласу камзола, как побеги умирающего вьюна. Лицо выглядело изможденным, потускневшим, черты заострились, как будто за прошедшие несколько дней Довмонт состарился на три десятка лет. То-то Марек не сразу его узнал.
– Эй, малый! Ты, с доской!
– Чего? – не останавливаясь, отозвался Марек.
– Кланяться надо, когда мимо господ идешь! – Молодчик в ливрее надвигался на него вразвалку, нехорошо ухмыляясь, но за мнимой неповоротливостью угадывалась хватка тренированного бойца.
– Я иду своей дорогой, вам не мешаю.
– Тебе сказали, стой! Шляпу сними!
Марек, из-за своей увесистой ноши, не успел увернуться. Сбитая шляпа упала на мостовую.
– Эльф! – подобравшись, крикнул молодчик. – Спасайте хозяина!
Остатки ухмылки метались по его сытой физиономии, как застигнутая ливнем курица по двору. Марек уже понадеялся, что все уладилось: его приняли за опасного темного эльфа и сейчас отвяжутся, но Довмонт, профессионально оттесняемый к двери, из-за спин своих дуболомов успел-таки его разглядеть.
– Стойте, дурачье! Это некто Ластип. Он здешний. Ублюдок честного лавочника и шлюхи-мамаши.
– А ты – скотина!
Удар в живот заставил Марека согнуться и выронить доску. На лице врезавшего ему лакея опять расцвела ухмылка.
– Тебя, я слышал, из дома выгнали? – процедил Рофенси, подходя ближе. – Папочка не простил мамочке позора, и ты больше не наследник семейного предприятия, а вшивый уличный голодранец, доски воруешь!
Задыхаясь от боли, Марек в то же время порадовался, что они догадались разыграть спектакль с «изгнанием». Иначе Довмонт наверняка постарался бы так или иначе навредить его родителям.
– Да плевать я на них хотел. Вышвырнули, оставили без денег, а мне наплевать, – в стекле сверкающего паромобиля отразилась его кривая усмешка. – Я и без них проживу.
Запах… Откуда он взялся? Как будто в кармане у Довмонта или у кого-то из его лакеев завалялся кусок испорченной колбасы.
– Я слышал, Ластипы удочерили какую-то девчонку. Она и получит весь их капитал, а тебе достанется дырка от сортира.
– Это еще посмотрим… – продолжая играть роль молодого проходимца, которому все нипочем, отозвался Марек. – Пусть попробуют, я отомщу.
«Он обо всем наводил справки. Точно собирался напакостить, но теперь, надеюсь, передумал».
– Прямо авантюрный роман, – хохотнул Рофенси. – Месть оскорбленного отребья!
Марек наконец определил источник зловония. Ничего себе… До сих пор он думал, что от графов должно пахнуть изысканными духами или дорогими винами, а не протухшим мясным бульоном.
– Это от тебя так воняет?
Болезненное лицо Довмонта исказилось, он издал сквозь зубы шипение, похожее на всхлип, и замахнулся. От его удара Марек ушел, но получил по уху от лакея, а второй подставил ему подножку и раньше, чем он успел вскочить, пнул по ребрам.
– Если хочешь дуэли, я к твоим услугам, – поднимаясь на ноги, выдавил Марек. – Или тебе больше нравится, когда за тебя работают кулаками другие?
– Ты не дворянин, чтобы драться со мной на дуэли, – он уже второй раз слышал от Рофенси эту фразу. – Ты возомнивший о себе дрянной простолюдин, паршивое отребье!
– Это смотря с какой точки зрения, – ухо горело, ныли мышцы брюшного пресса, и от острой боли в боку перехватывало дыхание, но к боли ему после чаролесья не привыкать. – Здесь я, может, и отребье, а ты, может, и дворянин, но сильварийский повелитель придерживается другого мнения.
Довмонт опять изменился в лице, и Марек понял, что совершил ошибку. До этого момента он еще мог отделаться малой кровью – поколотили бы и бросили, он бы потом встал, как-нибудь дотащился до Шмелиного квартала, а заживает на нем быстро… теперь, наверное, еще быстрее, чем до поездки на юг. Но он сослался на Гилаэртиса, чего делать не стоило. Судя по всему, для Рофенси это до крайности болезненная тема.
– Взять его! – прошипел граф. – Пошли, сюда!
Марек упустил момент, когда можно было броситься наутек. Вывернув руки за спину, лакеи-охранники потащили его к крыльцу. Довмонт шел следом, позади тяжело бухали ботинки его троллей.
Промелькнули белые ступеньки, прохладный изразцовый коридор, кружевная юбка появившейся в боковом проеме девушки. То, что выше юбки, он не увидел – один из конвоиров вцепился ему в волосы и не позволял поднять голову.
Протестующий женский возглас, злобный окрик Довмонта: обитающая в доме гетера не обрадовалась, увидев, что с улицы волокут какого-то постороннего парня, но граф напомнил ей, кто здесь хозяин.
Окованная железом дверь. Лестница в подвал. Вот это уже троллье дерьмо… Он ведь еще в Сильварии составил достаточное представление о паскудной натуре Довмонта норг Рофенси, так почему размечтался, что дело ограничится словесными оскорблениями и заурядным мордобоем?
Просторное помещение, сплошь облицованное мраморной плиткой. Магический светильник в виде пошловатого стилизованного сердца. Три стула с модными гнутыми ножками. Еще и зеркало. Со стены свисают цепи, на другой стене развешана коллекция плеток.
– Хочешь посмотреть, что со мной сделали? – буравя Марека ненавидящим взглядом, осведомился Рофенси. – Смотри!
Когда он снял роскошную парчовую повязку с жемчужными бусинами, мерзкий запах усилился. Лоб забинтован, на марле расплылось желтоватое пятно.
– Тоби, помоги, – бросил он надломленным голосом одному из лакеев.
Под бинтом оказалась язва – сама не больше горошины, но исходившее от нее зловоние валило с ног.
– Это не единственная. Если помнишь, зачарованных лезвий было три. Я до сих пор не знаю, что его настолько взбесило. Пока я был их пленником, он разговаривал со мной, как… – граф запнулся. – Для этого не подобрать слов…
– Наверное, как с отребьем? – подсказал Марек. Собеседник не ответил ни да, ни нет, только сверкнул глазами.
– Остальные вели себя так же, как их повелитель. Когда появился этот пентюх-инспектор, я решил, что все позади, дурной сон закончился, но на прощание эльф решил меня изуродовать. Лучшие маги ничего не могут сделать с этими ранами, даже запах убрать не могут, и его ничем не перебить… Но теперь я буду не одинок! Тоби, дай нож. Держите мерзавца!
Марек рванулся, но тролли его удержали. Такое впечатление, что его скрутили ожившие каменные статуи.
Полоснув его по лбу, Довмонт прижал к ране свой вонючий бинт.
– Ты теперь заражен! У тебя будет такая же гадость! Тоби, мне свежую повязку, а ему забинтуйте голову этой тряпкой, для верности…
Выполнив это распоряжение, Марека подтащили к стене и заковали в цепи. Рубашку сорвали, но оберег на шее оставили. Мало того, когда содержимое его рюкзака вытряхнули на пол, Рофенси, увидев защитные браслеты, приказал немедленно надеть их на пленника.
– Чтобы никто не явился его спасать… Дайте мне хлыст!
– Хозяин, позволю себе напомнить, что вас ожидает Хануц для лечебных процедур, – почтительно промолвил Тоби. – Ему сегодня должны были доставить чудодейственную грязь из Потерянного моря, он возлагает на нее большие надежды.
Довмонт капризно поморщился, повернулся к Мареку и стеганул его хлыстом, после чего распорядился:
– Я поеду к Хануцу, а вы останетесь тут. Спустите с него шкуру, потом полейте соленой водичкой, но смотрите, чтобы не подох раньше времени. Пусть поживет с этой дрянью на лбу, пусть узнает, что это такое!
Тролли двинулись вперед, Рофенси вышел следом за ними. Он так и не понял, что его удар не достиг цели: Марек вспомнил о том, что умеет ставить призрачный щит, и решил, что терять вроде нечего. У него, правда, было опасение, что из-за оберегов эльфийские чары не сработают, но все получилось не хуже, чем в Сильварии. В тот момент, когда возник щит, тупая боль в запястьях и лодыжках усилилась, но это была сущая ерунда по сравнению с остальным.
Треснувшие ребра. Пылающий порез на лбу. Расплющенное, кажется, ухо. Вдобавок бинт омерзительно воняет, и ресницы слиплись от крови. Тут не до мелких неудобств, причиняемых оберегами.
Тоби и его коллега, которого звали Нардо, скоро уразумели, что распятый на стене пленник защищается с помощью колдовства. Они также отследили, что это происходит не само по себе, а каждый раз ему приходится прикладывать усилия – и старались вовсю, сменяя друг друга: рано или поздно он выбьется из сил. Лишь бы не додумались оглушить… Но пока они действуют в точности так, как приказал Довмонт: видимо, инициатива здесь не поощряется.
Дверь приоткрылась. Черноволосая девушка в кружевном неглиже, с яркими карминными губами на белом лице, остановилась на пороге, непринужденно прислонившись к косяку.
– Госпожа Эрна, ступайте наверх, – заметив ее присутствие, потребовал Тоби, который в это время отдыхал. – Вам нечего тут делать.
Эрна подчинилась. Видимо, она не главнее графских лакеев, хоть и «госпожа».
Только не потерять сознание… Он ведь так и не научился удерживать щит в бессознательном состоянии… Жалко, что не научился. Силы постепенно тают. Свет магической лампы в форме сердца то режет глаза, то становится обморочно тусклым. Белые мраморные квадратики, кое-где забрызганные кровью – это когда Рофенси полоснул его ножом, – мельтешат и меняются местами, вызывая тошноту. Или нет, они на самом деле неподвижны, мельтешит шипастая плеть, пока еще не способная причинить ему вред.
Оскаленная рожа Тоби лоснится от праведного пота, а Нардо развалился на стуле и не видит, что Эрна вернулась, опять подсматривает. На этот раз она закуталась в темный плащ и стоит за приоткрытой дверью, как тень, одни глаза в полумраке мерцают.
Впрочем, умаявшийся Нардо не замечает и более интересных вещей. Сзади к нему подкрадываются, неслышно переступая тонкими полированными ножками, сразу два стула – они похожи на хищных насекомых, выследивших съедобную гусеницу. Уже бред?.. Марек ошеломленно моргнул и чуть не пропустил очередной удар.
Решив, что жертва дозревает, того и гляди сломается, Тоби счастливо ухмыльнулся и заработал плеткой с удвоенным азартом, не догадываясь о том, что творится у него за спиной.
Один из стульев прыгнул, и атакованный Нардо опрокинулся на пол. Тотчас оба оплели его своими неожиданно гибкими ножками, словно пауки брыкающуюся добычу. Человек, пойманный взбесившейся мебелью, выпучил глаза и разинул рот в беззвучном крике. Его голоса Марек почему-то не услышал.
Третий стул – еще минуту назад Нардо на нем сидел – начал потихоньку подкрадываться к Тоби, который после каждого удара крякал и смачно ругался.
«Меня чем-то одурманили, – осенило Марека. – Вот и вижу то, чего нет… Но если так, что здесь происходит на самом деле? И странно, несмотря на это, щит у меня все-таки получается…»
В нескольких шагах от Тоби стул остановился, хищно присел, а потом, прыгнув вперед, поддал палачу под колени. Тот с размаху плюхнулся на сиденье. Накренившись, стул сбросил его на пол, после чего нанес удар полированной ножкой в горло, точно под кадык. Наводящий оторопь хруст. Брызнула кровь. Тоби забился в агонии. Нардо, пока еще живой и невредимый, уставился на эту картинку безумными глазами, перекосив рот в немом крике.
Зритель в плаще шагнул из тени в комнату, откинул капюшон, и Марек увидел тонко вырезанное оливковое лицо повелителя темных эльфов. На этот раз без обруча с сапфиром, черные волосы отброшены назад и собраны в хвост.
– Хочешь умереть так же, как он? – обратился Гилаэртис к Нардо. Тот попытался ответить, не смог, панически замотал головой.
– Ты готов сделать то, что я скажу?
Кивок со слезами на глазах.
Поймавшие Нардо стулья расплели объятия и отпрыгнули в разные стороны – ни дать ни взять хорошо натасканные собаки.
– Встань. Подойди к этому прикованному паршивцу и сними с него все лишнее.
Нардо подчинился.
Это не бред. Только непонятно, хорошо или плохо, что не бред… Опять накатила тяжелая обморочная волна, Марек закусил губу, чтобы не уплыть вместе с ней.
– Я имел в виду обереги, а не штаны, – холодно заметил Гилаэртис.
Нардо покаянно затряс головой и начал расстегивать хитроумные механические замочки браслетов, потом снял медальон, висевший у Марека на шее.
– Отнеси все это вон туда.
Два стула двинулись к Нардо, отрезая путь к двери, оттесняя в дальний угол. Тот пятился от них, с оберегами в охапке, наконец уперся спиной в стенку и сполз на корточки. Можно было расслышать, как его зубы выбивают дробь.
– Где ключ от твоих оков? – поинтересовался эльф, которому теперь ничего не мешало подойти к Мареку.
– Там, – у него тоже стучали зубы, не столько от страха, сколько от дикого перенапряжения. Вместо ключа Гилаэртис взял плетку – обыкновенную, без шипов, – неспешно повернулся, как будто давая Мареку время осознать, что он собирается делать, и хлестнул наискось по груди. Щит… Никакого щита, хоть и приготовился. Обжигающая боль, аж в глазах потемнело.
– Это чтобы не воображал о себе, – отшвырнув плеть, сказал Гилаэртис. – От них ты защищался неплохо, но я, как видишь, могу пробить твой щит без малейших усилий. И не только я, а любой настоящий эльф, любой мало-мальски искушенный колдун, любой из диких обитателей чаролесья, способных к ворожбе, возьмет тебя, даже не заметив так называемого сопротивления.
После этой сентенции он снял с посеребренного гвоздика ключ и отомкнул кандалы, сначала нижние, потом верхние.
Марек первым делом застегнул сползающие штаны, а после чуть не упал. Его усадили на услужливо подскочивший стул. Еще чего не хватало… Он дернулся, но Гилаэртис удержал его, положив руку на плечо.
– Я лучше на полу посижу… – выдавил Марек. – Они живые…
– Не трусь, – темные переливчатые глаза эльфа весело блеснули. – Ничуть не живые. Это я заставляю их двигаться. Нам подвластно все, что сделано из дерева, со временем ты тоже этому научишься. А если бы даже стулья были живыми, что здесь такого страшного?
Попытавшись стянуть Довмонтову повязку, Марек поморщился: присохла, как будто клеем приклеили. Зашипел сквозь зубы, когда Гилаэртис без предупреждения сорвал бинт.
– Это тебе ни к чему. Сейчас запечатаем.
Он обеими руками вцепился в сиденье. На этот раз сумел промолчать. Когда боль утихла, утер залившую глаза кровь. Толку-то от запечатывания, если в рану попала вонючая пакость с повязки.
– Довмонт поделился со мной вашей заразой. Это его бинт.
Чем просить Гилаэртиса о помощи, лучше умереть, но это была именно завуалированная просьба, чего уж там. Хорошо, если голос прозвучал не жалобно… Потому что одно дело – красиво и гордо умереть, и совсем другое – жить с такой же, как у Рофенси, язвой, благоухающей протухшим мясом.
– Это не чесотка и не яд, а порча персонально для Довмонта, – преувеличенно участливый и ласковый тон не позволял усомниться в том, что повелитель темных эльфов его раскусил. – Я плету свои чары с филигранной точностью, и они поражают только тех, для кого предназначены.
Он подошел к затихшему Тоби с развороченным горлом, извлек у него из ножен кинжал.
Настороженно наблюдая за его действиями, Марек встал, сделал на пробу несколько нетвердых шагов. Подобрал с пола разорванную, испачканную кровью рубашку. Ее теперь только выбросить… Сгреб свои вещи в рюкзак.
– Оставь, тебе все это не понадобится. Мы возвращаемся в Сильварию, но сначала – одна последняя мелочь… Держи, – Гилаэртис протянул ему нож Тоби.
– Зачем? – растерялся Марек.
– Убей его, – эльф кивнул на второго лакея, который так и сидел в углу, под охраной двух пританцовывающих стульев.
– Нет, вы же сказали… – у Нардо вдруг прорезался голос. – Я же все сделал, как вы велели, снял с него обереги… Вы не смогли бы забрать его с оберегами! За что меня убивать?
– За нападение на одного из моих эльфов, – ровным, без признаков гнева голосом произнес Гилаэртис. – Вы собирались подвергнуть его пыткам и потом прикончить, за это полагается смерть.
– Он же еще не ваш, не инициированный! – взмолился Нардо. – Вы обещали…
– Ты запамятовал, я ничего не обещал. Раз ты служишь у Рофенси, должен бы знать, что несовершеннолетние темные эльфы, которые еще не прошли инициацию и живут среди людей, тоже находятся под моей защитой.
– Прошу вас, господин, я буду вашим рабом…
Голос пропал, и дальше Нардо разевал рот беззвучно, как рыба. Видимо, опять начало действовать заклятье молчания.
– Почему я должен его убивать? – хрипло спросил Марек.
– Хочу посмотреть, как ты это сделаешь.
– Я сейчас не в состоянии драться. Вы же видите.
– Это не требуется. Просто убей.
Что-то мелькнуло в воздухе, и Нардо обмяк, выронив звякнувшие обереги, мешком привалился к стене.
– Лезвие, смазанное парализующим снадобьем, – пояснил Гилаэртис, в его темных глазах, отливающих то зеленью, то золотом, то синевой, сквозила усмешка. – Подойди и перережь ему горло. Он бы тебя убил по приказу Довмонта не раздумывая.
Нардо беззвучно плакал, по его трясущимся щекам катились слезы.
– Я так не могу.
– Жалко?
– Я согласен убивать в драке, в бою, – все больше злясь, процедил Марек. – И вы… Вы мне не указ, я подданный королевы Траэмонской! Он сейчас не может защищаться.
– Из тебя много чего придется выколачивать, – заметил Гилаэртис – без раздражения, в своей обычной мягкой манере. – Он то, что он есть, и какая разница, в который из моментов ты его убьешь?
– Я не буду убивать по вашей указке.
– Ладно, отложим на будущее…
Примирительный тон человека, не желающего ссоры. Хотя какого там человека – темного эльфа. Марек едва заметил, как Гилаэртис шевельнул кистью. Нож со свистом рассек воздух и вонзился по самую рукоятку Нардо в грудь. Агонизировал тот недолго. Точно в сердце, через всю комнату… Спрашивается, от такого противника реально сбежать или даже пробовать бесполезно?
– Видите, из меня не получится темного эльфа. Я не такой, как вам нужно.
– Не обольщайся, ты не самый тяжелый случай. Мне приходилось работать и с более изнеженным материалом – и, знаешь ли, теперь с этими ребятами мало кто может сравниться. Пошли.
Напоследок Марек оглянулся: пятна крови на белом мраморе, два трупа, беспорядочно расставленные стулья, как будто не имеющие никакого отношения к разыгравшейся здесь драме. На полу валяются плетки, обереги, окровавленное тряпье, школярский парусиновый рюкзак. Попробуй, догадайся, что случилось в этой комнате. Рюкзак Марек поднял за лямку, незачем его тут оставлять.
Сводчатый коридор с лестницей и лакированными перилами, уходящих вверх ступеней слишком много, и кажется, что они колышутся, как морская вода. К горлу подкатила тошнота. Испугавшись, что его сейчас вырвет прямо Гилаэртису на плащ, он отвернулся к стене, вцепился в перила. Сразу все окружающее превратилось в зыбкую кашу. Потом он почувствовал, что его куда-то несут, и перестал цепляться за уплывающую реальность.
Прохладное прикосновение к лицу. Когда перед глазами прояснилось, Марек обнаружил себя на широком ложе под балдахином, напоминающим гигантскую медузу, столько там было складок, фестонов, полупрозрачной розоватой бахромы, шевелящейся от дуновения сквозняка.
Гилаэртис обтирал ему лицо мокрым полотенцем, сбоку стоял на табурете серебряный таз. Скосив глаза в другую сторону, Марек увидел рядом с собой лежащую навзничь Эрну.
– Ее вы тоже убили?
Язык еле ворочается. Привкус рвоты.
– Усыпил, как и всю здешнюю челядь. Не тащить же тебя на улицу в таком непотребном виде.
– А далеко до вашего портала? Этот вопрос остался без ответа. – Дальше я умоюсь сам.
Так и тянуло добавить, что в услугах камердинера он больше не нуждается, но Марек подумал, что за это можно схлопотать по физиономии, которую только что с такой заботой отмывали, и благоразумно промолчал.
Повелитель темных эльфов смерил его ироническим взглядом, но вслух ничего не сказал. Бросил в таз покрасневшее от крови полотенце и удалился в соседнюю комнату, а Марек запоздало вспомнил объяснения Шельн насчет того, что чужую мысль, плавающую на поверхности, кто-нибудь вроде Гилаэртиса прочитает без труда.
Смыв остатки запекшейся крови, он подошел к зеркалу. На груди косой багровый рубец, ухо распухло, зато запечатанный порез на лбу превратился в тонкую, как волос, царапину. Выбить окно – и наружу? Гилаэртис услышит звон стекла. Надо выбраться отсюда потихоньку. Отодвинув морщинистую кремовую портьеру, он взялся за фигурный шпингалет – и услыхал позади:
– Ты хоть рубашку надень. Если выскочишь, как есть, переполошишь праздношатающуюся публику.
Он обернулся. Ухмыляющийся эльф бросил на кровать нарядную мужскую рубашку из серебрящегося шелка. Наверное, эта аристократическая вещица принадлежала графу Довмонту или кому-нибудь еще из клиентов Эрны.
Неожиданно до Марека дошло, что он находится там, где давно мечтал побывать, – в доме у гетеры высшего разряда, и все вокруг намекает на профессию хозяйки. Фривольные сценки с фавнами и дриадами на обоях среди россыпи крупных диковинных цветов, круглое зеркало в искусно вырезанной раме в форме раскрытой раковины, расшитые бисером атласные башмачки возле комода, драгоценные украшения и флаконы на стеклянном туалетном столике, занимающая половину комнаты королевская кровать… И в придачу сама гетера на этой кровати! И все это не вызывает ни восторга, ни сладостной дрожи, ни даже умеренного интереса. Ему сейчас куда интересней поединок с повелителем темных эльфов.
Вот так хочешь чего-то, хочешь, а потом оно случается – и оказывается, что в этом нет ничего особенного, и тебе этого уже не надо. Потому и ничего особенного, что больше не надо… Наблюдение Марека поразило – вот оно как иногда бывает! – но обстоятельства были не те, чтобы размышлять на эту тему.
– Вы не знаете, где здесь уборная?
– Рядом. К твоему великому сожалению, окошко там маленькое, с циферблат вон тех часов. Гилаэртис взял свой плащ, переброшенный через спинку стула. Тяжелая темная ткань то и дело меняла оттенок, словно для эльфийского плаща вырезали кусок ночного неба, облитого переменчивым лунным светом.
В коридоре спала горничная – сидя, привалившись к стене. Пришлось перешагнуть через ее раскинутые ноги в вязаных полосатых чулках. С лестничной площадки тоже доносился чей-то храп. Весь дом погружен в зачарованный сон. Обычно эльфы избегают ненужных убийств, это Мареку нравилось, однако же роэндолцы истребили триста пятьдесят лет назад почти всех темных, кроме того небольшого отряда, который Гилаэртис увел в чаролесье. Или темные были настолько злокозненны и опасны, или на светлых нашло какое-то непостижимое помрачение.
– Я бы и сам хотел узнать, в чем дело.
Марек вздрогнул и посмотрел на своего противника. Тот подмигнул:
– Громко думаешь. Бегом в уборную, и лучше без фокусов.
От окошка никакого проку, разве что голова пролезет. Как у Бренды. На двери позолоченный засов в виде причинного органа – хорошо, но мало, надо забаррикадироваться. Шесть раз в сутки «Ювентраэмонстрах» устраивает прозвон оберегов. Если приходит сигнал, свидетельствующий о том, что обереги пустые,  – на место либо высылают инспектора, либо, если их обладатель не застрахован, сообщают в полицию. Браслеты Марека остались лежать в подвальном застенке, он сейчас находится достаточно далеко от них, чтобы на дежурный запрос они отозвались сигналом «клиент потерян». Должно сработать. Лишь бы полицейский наряд ворвался в этот бордель раньше, чем Гилаэртис вломится в сортир.
Забаррикадироваться не удалось. Пригодная для этой цели тумба темного дерева, едва Марек придвинул ее к двери, с недовольным скрипом покачнулась и вперевалку побрела на прежнее место. Ни дать ни взять раскормленная свинья на скотном дворе.
– Не валяй дурака, выходи, – позвал Гилаэртис.
– Я лучше полиции дождусь.
Он не сводил глаз с позолоченной хреновины: выдержит – не выдержит?
Удар – по двери и по барабанным перепонкам. Марек инстинктивно шарахнулся в сторону, и правильно сделал. Сорванная с петель дверь обрушилась на разрисованный цветочками фарфоровый унитаз, тут же расколовшийся, как ореховая скорлупа.
– Я же просил без фокусов, – кротко улыбнулся эльф. – Идем.
Перед тем как вышли из дома, он заставил Марека нахлобучить пижонскую шляпу, найденную в прихожей. До бровей, чтобы лаковые черные поля затеняли глаза, и никаких «почему без оберегов». Оставалось надеяться, что им навстречу попадется бдительный полицейский наряд, из тех, что цепляются к прохожим на пустом месте.
Смеркалось, один за другим зажигались фонари – бутоны розового стекла. Разухабистый фонарщик-гоблин, насвистывая себе под нос, прислонил лестницу к очередному столбу. Гоблины и эльфы друг друга не переносят. Крикнуть?..
– Позовешь на помощь – шею сверну, – ласковым шепотом предупредил Гилаэртис.
Запугивает. Ясно же, что не свернет, просто пожалеет затраченных вплоть до настоящего момента усилий. Стоит рискнуть.
– …Любому, кто попробует так или иначе тебе помочь. Ты ведь этого не хочешь?
Марек этого не хотел.
Громадный полицейский-тролль, топтавшийся на грязном тротуаре перед витриной косметической лавки с лосьонами для чешуи, подозрительную пару даже взглядом не удостоил. Марек понял, в чем дело, когда они поравнялись с зеркальной дверью заведения под вывеской «Смелые парикмахерские художества». Там отразился франтовато одетый юнец в надвинутой на лицо шляпе и рядом с ним мужчина средних лет – округлая грубоватая физиономия, до последней черточки человеческая, зализанные волосы с проседью, поношенный плащ из порыжелого сукна. Ничего достойного внимания. Почтенный обыватель тащит домой ветреного молодого родственника, повадившегося тратить деньги на шлюх с улицы Розовых Фонариков. Стыд и срам. Иные из прохожих, кто постарше, посматривали с сочувствием. Эх, знали бы они, кому здесь надо сочувствовать…
Свирепый вой клаксона. По середине улицы катит, грозно сверкая, утыканный шипами золоченый паромобиль. Другие экипажи уступают ему дорогу, пешеходы отбегают и жмутся к стенам. Похоже, здешним завсегдатаям эта машина хорошо знакома.
Марек хотел сказать, что это Рофенси возвращается к своей подружке, но обнаружил, что не может произнести ни звука. Заклятье молчания. Его бросило в холодный пот: раньше он видел со стороны тех, кто подвергся этой дряни, а теперь пришлось испытать самому… Золотой паромобиль между тем повернул за угол. Скоро Довмонт обнаружит сюрприз, и поднимется переполох.
До сих пор Марек выжидал удобного момента для рывка, хотя и понимал, что шансов – кот наплакал. Он все еще слишком слаб, где ему состязаться в беге с сильварийским эльфом, и вдобавок тот вывихнет ему запястье прежде, чем он сумеет вырваться. Вот если бы что-нибудь отвлекло внимание противника… Теперь пришлось поставить крест на этих планах: куда он денется, связанный заклятьем молчания? Или, точнее, не куда денется, а что станет делать? Если никто из столичных магов не может вылечить графа норг Рофенси, пострадавшего от чар повелителя темных эльфов, то где гарантия, что они помогут Мареку, нарвавшемуся на неприятности из того же источника?
– Ну, ну, еще заплачь, – усмехнулся эльф, поглядев на него искоса.
Подавленность напополам с мертвящим страхом сменилась желанием вцепиться Гилаэртису в горло. Совсем как в Кайне, когда Марек снова и снова бросался на него с кулаками, пусть и понимал, что тот сильнее.
Наверное, он так бы и сделал, наплевав на здравый смысл. Есть вещи поважнее здравого смысла. Тем более улица как раз вывела их на набережную Томоны, и острый запах реки тоже напоминал о Кайне.
– Марек! Марек, стой!
Высокий хрипловатый голос, одновременно жалобный и скандальный. Трындец, только ее здесь не хватало.
– Марек, это же ты, хоть и в шляпе!
Сабина выскочила из потемок со стороны Малого моста и загородила дорогу. Волосы заплетены и уложены венком, новое желтое платье с набивными цветочками, щеки сердито пылают.
– Важный стал, да? Старую шляпу выбросил, а новую купил, денег не пожалел, и рубашенцию вон какую себе справил, как у придворного кавалера, а ребенок дома не кормленый! К потаскуньям ходил, не отпирайся! Еще приятеля встретил такого же колоброда, а что семью надо кормить, об нас ты не думаешь! Чего молчишь, язык проглотил? У тебя жена и ребенок, а ты стенку в доме разворотил и целый день где-то шатался, винищем заливался, а доску не принес! Бренда плачет, спрашивает «где папа?», а я что ей скажу – папа нас, доченька, забыл, к бесстыжим теткам пошел денежки тратить? Есть у тебя совесть перед семьей или только шляпа моднющая на голове?!
– Сабина, мы же с тобой знакомы всего несколько дней! Разве не помнишь, как мы в Камонге познакомились? Почему ты говоришь о том, чего нет?
Только все это выпалив, Марек осознал, что дар речи к нему вернулся.
Девушка обиженно заморгала. Сбить ее оказалось нетрудно. Похоже, к встречной атаке она приготовилась, но ожидала услышать что-то совсем другое, а он не оправдал ее надежд, вот Сабина и растерялась. Он повел себя как человек, который не играет в ее игру.
В глубине оставшихся позади кварталов, где сияли витрины, мерцала россыпь цветных фонарей и фланировала праздная публика, послышались трели полицейских свистков – особенные, извещающие о чрезвычайном происшествии. Или Рофенси поднял тревогу, или принес свои плоды прозвон оберегов.
– Марек, я же думала… – со слезами на глазах пробормотала Сабина. – Я думала, ты хочешь остаться с нами и мы будем жить семьей… Ты же мне обещал, ты сказал, что все будет хорошо!
Ее голос окреп, так как нашелся новый козырь – обещания, которых на самом деле не было. Марек говорил, что возьмет на себя плату за жилье и расходы на продукты, если ему позволят задержаться на некоторое время на Сабининой территории, сверх того, он не брал на себя никаких обязательств. Разве что доску для ремонта принести, так он честно пытался это сделать, и не его вина, что не донес.
– Выбирай, – Гилаэртис, скрытый под личиной заурядного горожанина средних лет, приподнял бровь в своей обычной манере, – или – или…
– Вы меня отпустите, если скажу, что хочу остаться с ней? – недоверчиво поинтересовался Марек.
– Если твое желание будет искренним, идущим из глубины души, – эльф улыбнулся уголками губ. – Иначе тебе одна дорога – со мной.
– Нечестно.
– Кто сказал, что я должен играть с тобой честно?
– Да я в ваши игры вообще играть не хочу! Ни в ваши, ни в твои, понятно?
– Хм, а тебя кто-нибудь спрашивает?
Опять иронический излом брови. Сабина уставилась на эльфа, озадаченно приоткрыв рот, свет фонаря отражался от ее белых зубов.
У Марека мелькнула шальная мысль: вот было бы славно утопить обоих в темнеющей за парапетом речке! Несерьезная мысль, он вовсе не желал их смерти, но дорого бы дал, чтобы от них отделаться.
Эти двое стремятся навязать ему житье по своим представлениям, каждый на свой лад, но с одинаковым безразличием к его мнению. Глядя на них, он на какой-то миг ощутил смертную тоску, тут же, впрочем, сменившуюся ожесточенным протестом: ну, давайте, попробуйте, все равно же не соглашусь на ваши условия!
Цокот копыт. Появившийся из темноты разъезд конной полиции направлялся в ту сторону, где цикадами заливались тревожные свистки.
– Если у Марека перед вами какие-то денежные обязательства, я готов все уладить, – предложил эльф. – Я его родственник. Пойдемте к вам, побеседуем в домашней обстановке, а то здесь нам могут помешать.
Видимо, без чар не обошлось, потому что Сабина без лишних вопросов взяла его под руку, и они двинулись к мосту. Марек, которого силком потащили с собой, хотел высказаться, но обнаружил, что опять не может вымолвить ни слова. Побег отменяется, даже если подвернется такая возможность.
В желтоватом мареве освещающих Малый мост фонарей колыхалась мошкара. По деревянному настилу, то укорачиваясь, то удлиняясь, ползли три печальные тени. Вероятно, Гилаэртис опасается, что на пути к порталу их перехватят или, по меньшей мере, выследят, где пресловутый портал находится, вот и решил отсидеться, пока не уляжется суета.
– Осторожно, грядки не потопчите! – торжественно объявила Сабина, когда все трое ввалились во двор и калитка со стуком захлопнулась.
В хозяйском домике слабо светилось окошко, задернутое вылинявшей голубой занавеской в белый горошек.
– Бренда у госпожи Селесты, ей так хочется, чтобы Марек был ее папой… – просительно заныла девушка, впечатывая в землю куцую морковную ботву.
– Он сказал, что все будет хорошо, и ты вложила в его слова то значение, которое тебя привлекает, как дорогое пирожное за стеклом кондитерской, разве не так? Ты сама для себя смастерила силки, а теперь пытаешься в эту же нехитрую ловушку поймать другого. Если хочешь знать, бессмысленное предприятие.
– Но… – пролепетала Сабина, вряд ли сумевшая понять хотя бы половину из того, что сказал эльф.
– Но у меня есть более интересное предложение. Пирожное, которое может стать твоим, только руку протяни.
Толкнув дверь, она зашарила в переднем углу в поисках лампы, но неожиданно в воздухе повис шарик-светлячок, озарив убогую комнатушку приглушенным светом. Сабина повернулась, пораженно ахнула и уселась на пол. Повод был. Гилаэртис мало того, что сбросил личину, еще и обруч с сапфиром неведомо каким образом появился у него на голове. Грани камня играли и переливались, блестели иссиня-черные волосы, плащ искрился, как ночное небо над чаролесьем.
– Эффектно, – подумал вслух Марек и с облегчением прислонился к косяку: он снова способен разговаривать.
– Перед встречей с Мареком ты думала о том, чтобы торговать собой, не так ли? – осведомился эльф, глядя сверху вниз на обомлевшую девушку. – Я готов тебя купить – на эту ночь и на ближайшие девять месяцев.
Сабина отползла к стене, испуганным движением натянула на колени задравшуюся юбку. Вроде бы она колебалась: закричать – или это бесполезно? Она ведь из Пинобды, из общины благобожцев, а те всех, кто не люди, считают чудовищами, бесовскими отродьями. Эльфов она тоже приучена бояться, темных – в первую очередь.
– Не бойся, я никогда еще не брал женщин силой, – спокойно произнес Гилаэртис, не двигаясь с места. – Если скажешь нет, не буду настаивать, а если согласишься родить мне ребенка, до конца жизни будешь обеспечена. Разумеется, никаких страховых полисов и противоэльфийских оберегов. Сына заберу, когда ему исполнится пятнадцать, дочь останется жить среди людей. Если захочешь выйти замуж, не стану вмешиваться в твою личную жизнь. Тебе лучше уехать отсюда на юг, в мои владения, там я смогу при необходимости обеспечить вам защиту от твоих сородичей из Пинобды.
– А Бренда?.. – моргая, выдавила Сабина.
– Возьмешь ее с собой, в чем проблема?
Она кивнула, как механическая кукла, глядя на повелителя темных эльфов с опаской и разгорающейся надеждой.
– Договорились? Тогда хватит сидеть на полу.
Улыбнувшись, он легко поднял ее и поставил на ноги.
– Я должна прибраться в спальне и постелить чистую простынь, там не подметено… – смущенно разглаживая на бедрах желтый ситец платья, пролепетала Сабина. – Я сейчас, быстренько…
Подобрав юбку, она бросилась по лестнице наверх. Обогнав ее, впереди поплыл, освещая ступеньки, еще один шарик-светлячок. Девушка благодарно и кокетливо оглянулась на эльфа, еще больше засмущалась и юркнула в комнату.
Марек снял благоухающую чужим одеколоном пижонскую шляпу, налил в кружку воды из заблудившегося на захламленном подоконнике кувшина, с жадностью выпил. Между тем внимание Гилаэртиса привлекло незамысловатое деревянное украшение: вдоль перил лестницы, переползая с одной балясины на другую, тянулась составленная из нескольких фрагментов резная гирлянда. Исцарапанная, в пятнышках облупившегося рыжеватого лака. Неизвестный мастер не обладал ни фантазией, ни талантом и преследовал сугубо утилитарную цель: грубовато вырезанные четырехлепестковые цветы должны были охранять жилище от злых напастей.
– Топорная работа, – хмыкнул эльф.
Гирлянда зашевелилась, как разбуженная змея, оба ее конца отлепились от лестницы, лепестки деревянных цветов начали вытягиваться, изгибаясь с намеком на изящество.
– Теперь смотрится лучше, верно?
Он оглянулся на попятившегося к окну Марека, но тот не мог выдавить ни да ни нет.
Лучше всего, когда столярные изделия остаются неподвижными и не кидаются на людей, как тот перемазанный кровью стул, пробивший ножкой гортань холую Тоби. А эта гирлянда извивается, словно живое существо, остатки лака чешуей лоснятся на ее резных боках. Марек замер, как будто увидел вырвавшегося из клетки хищника.
– Подойди сюда, – потребовал Гилаэртис.
Ни за какие пряники. Пусть хоть уговаривает, хоть приказывает… Он еще на шаг отступил – помещеньице тесное, не развернешься – и тут деревянная нежить, скользнув к нему, петлей захлестнулась на шее, оплела руки и бедра.
– Только не кричи, понял? А то оно сожмет объятия и переломает тебе кости, будут потом у Рианиса лишние хлопоты.
Зажатый в этих страшных тисках, Марек не смел пошевелиться и почти не дышал. Эльф смотрел на него с наигранно недоуменной усмешкой, словно хотел спросить: ну, и в чем дело, из-за чего столько переживаний?
Наверху застучали каблучки, по лестнице сбежала Сабина. В ее уложенных венком косицах торчал усыпанный красными стекляшками латунный гребень, зубчатый, как корона.
– Господин Гилаэртис, если желаете посмотреть на мою комнату… – протянула она жеманно и застенчиво, но, увидев, что сталось с Мареком, осеклась.
– С удовольствием, – галантно отозвался повелитель темных эльфов и обнял ее за талию, в то время как деревянная змея, поскрипывая рассохшимися сегментами, притянула свою жертву к лестнице и уцепилась концами за балясины.
– За что вы с ним так? – прошептала Сабина.
– За то, что испугался на пустом месте. Пойдем.
Он снова взглянул на Марека, улыбнулся одними глазами – то ли любуется результатом, то ли до него дошло, что чуток перегнул, и хочет подбодрить на прощание, не поймешь – и повел девушку наверх. Эльфийский плащ вкрадчиво шуршал, касаясь балясин. Хлопнула дверь.
Прикрученный к лестнице, Марек остался наедине с гирляндой, в отсутствие Гилаэртиса не подававшей никаких признаков псевдожизни. То он думал, что опасности нет, пора бы успокоиться. То ему казалось, что гирлянда слегка шевелится – скорее всего, игра воображения. Тонкая шелковая рубашка насквозь промокла от холодного пота, и он до посинения замерз. А потом, наконец, вспомнил о подарке Шельн.
Пожалуй, хорошо, что вспомнил только сейчас. Иначе Гилаэртис связал бы его каким-нибудь другим способом или опять лишил дара речи.
Почти не веря в успех, стуча зубами, Марек прошептал заветное двустишие – и, потеряв опору, уселся на пол. Еле удержался, чтобы не чихнуть, когда его окутало облаком древесной пыли. Свободен!
Заодно с гирляндой он извел нижнюю треть лестницы – все рассыпалось трухой. Тем лучше, это должно хотя бы на немного задержать погоню.
Тумбу, прикрывающую дыру в стене, удалось отодвинуть почти без скрипа. Дрожа, как осиновый лист, Марек протиснулся в отверстие, спрыгнул в крапиву, поломав колкие шершавые стебли, и бросился бежать.
Незнакомая глушь. Кварталы наподобие Шмелиного, и конца им не видно.
Он бежал, пока не выбился из сил. Дыхание сбилось, ноги заплетаются, зато согрелся. Надо уйти и от Гилаэртиса, и от людей Довмонта… И от полиции, если на то пошло, потому что полиция возьмет сторону графа норг Рофенси, а не Марека Ластипа. У него ни оружия, ни оберегов, но деньги в карманах штанов уцелели: громилы Довмонта кинжал забрали, однако по-настоящему обыскивать не стали, отложили на потом.
Фабричные постройки. За высоким забором зарычала собака. Вдалеке маячат огни оживленной улицы: туда не соваться. Каждый шаг отдается болью в левой щиколотке. Похоже, растянул связки – или когда прыгнул, или позже, во время бегства.
Домой идти не стоит, перехватят. К кому он может обратиться за помощью? Есть ли у него хотя бы один друг, который не откажет, не подведет, не испугается, учитывая, что после происшествия на улице Розовых Фонариков Марек по самые уши в неприятностях?
Почему-то сразу вслед за этой мыслью он вспомнил о Рене. Усмехнулся, почти физически ощутив горьковатую оскомину собственной усмешки. Наверное, при каком-нибудь совершенно другом стечении обстоятельств они могли бы стать друзьями, он и раньше об этом думал. Но, во-первых, обстоятельства сложились так, что они принадлежат к разным лагерям, а во-вторых, Рене остался в сильварийском чаролесье – там, куда Марек ни в коем случае не хочет снова попасть. Эта горечь напоминала привкус дыма, который стелется над городскими скверами осенью, когда жгут опавшие листья.
Задворки храма, за приоткрытой створкой ворот светит расписной фонарь. Доносится стук костяшек и ломкие юношеские голоса: послушники, отряженные на полуночное бдение, играют в «осаду замка» или в «набитого дурака».
Дальше, за Ремесленным рынком, начинаются гномьи кварталы. Добротные кирпичные дома, искусно сработанные узорчатые решетки, флюгера и водостоки. Подозрительному проходимцу там живо намнут бока, чтобы не шатался в поздний час и не высматривал. Марек повернул обратно.
А ведь есть у него друг, который не предаст и не захлопнет дверь перед носом! Как же сразу не пришло в голову… Он остановился посреди плохо освещенной улицы, попытался сориентироваться. Это в той стороне. Если пешком, придется идти до рассвета. И еще вопрос, как он попадет внутрь, там же охрана, так его и пропустят… Но деньги-то остались, можно кого-нибудь подкупить, чтобы передали записку, с утра пораньше прислуга просыпается и приступает к своей работе.
Он шагал быстро, чтобы не замерзнуть, и прятался в тени, стоило появиться машине или конному экипажу. Только бы Гилаэртис не догадался, где его искать.
– «…После учиненного в подвале вышеозначенного дома нещадного убиения слуг графа норг Рофенси злонамеренные темные эльфы, числом предположительно двое особей, проследовали в жилые помещения. Воспользовавшись тем, что гетера первого разряда (выданное гильдией гетер города Траэмона свидетельство на золотой бумаге, с должными печатями, за номером 16038 от 17-го числа месяца Инея года 471 эпохи Беспримерного Благоденствия) Эрна Лакреле, она же девица Эрна Бунак из деревни Худые Плетни, что в Килежском округе провинции Кедо, пребывала в спячке, равно как и все прочие люди в доме пребывали в спячке, злокозненно насланной злоумышленниками, последние похитили из гардеробного шкафа рубашку мужскую, одна штука, пошитую из валирского жемчужного шелку, в коей Эрна Лакреле являлась перед гостями во исполнение своего профессионального дела, красуясь и распаляя похоть, а также оные темные эльфы, с целью нанесения ущерба, разбили посредством сортирной двери на несчетное число кусков унитаз фарфоровый заказной работы, художественно разрисованный мастером Павсегилем и преподнесенный Эрне в подарок маркизом норг Хабверутом, чья подлинная стоимость в настоящее время следствием уточняется…» – Читать галиматью дальше, ваше высочество?
– Читай, читай, – рассеянно махнул рукой консорт.
Галиматья помогала отвлечься от тревожных мыслей, которые мухами жужжали, иголками кололи. До затмения снов осталось всего ничего. Меньше суток. Оно случится нынче ночью. И если Парлуту не удастся, отослав приближенных, укрыться в своем потайном убежище – тогда все прощай: и корона, и репутация мудрого государственного деятеля, и даже, может статься, здравый рассудок.
– «…Токмо спешка и опасения быть пойманными с поличным помешали эльфам-злоумышленникам похитить драгоценности Эрны Лакреле, кои неосмотрительно лежали в неприбранном виде на столике в спальной комнате, однако воры унесли с собой шляпу молодого шевалье норг Сурфанси, хранившуюся в прихожей с того разу, как упомянутый шевалье был вынужден покинуть вышеозначенный дом через окно, дабы не быть застигнутым графом норг Рофенси. Таким образом, неустановленным темным эльфам инкриминируется убийство двух человек, преднамеренная порча имущества (высокохудожественной работы унитаз и прочее, список подшит в дело) и особливо кража рубашки и шляпы…»
Парлут усмехнулся. Протокол этот, написанный высоким канцеляритом с соблюдением всех положенных речевых фигур, составлял полицейский-гоблин. Большая редкость вообще-то. Ну, какой из гоблина страж порядка? Однако же лейтенант Быцырг, в прошлом рыночный вор, неожиданно для всех явился с повинной и попросился под сень карающего правосудия. По слухам, произошло это после того, как его в очередной раз крепко побили, и он решил, что брать взятки и вымогать отступное безопасней, чем таскать товар с прилавков.
У служителя закона Быцырга имелись свои пристрастия и антипатии. Народная молва гласит, что гоблины вороваты и пакостливы, и оспорить сие утверждение затруднительно. Лейтенант Быцырг при каждом удобном случае упирал на то, что другие расы ничем не лучше его оболганных соплеменников. В особенности эльфы – он из кожи лез, доказывая, что те нечисты на руку и склонны к вредоносным проделкам.
Его протоколы пользовались у начальства большим успехом. Их читали, как курьезные фельетоны, и передавали дальше по инстанциям – пусть наверху тоже порадуются. Должно быть, только поэтому Быцырга до сих пор не выгнали из городской полиции. Выгнать-то можно, есть за что, но без него будет не так весело.
Вот и сейчас благодаря его опусу на тему вчерашнего криминального инцидента на улице Розовых Фонариков Анемподист немного развеялся. Худо ли бедно ли отдохнул душой. Настроение с утра было основательно испорчено. Во-первых, назойливые мысли о затмении не давали покоя. Во-вторых, некая дурно воспитанная девица ни за что ни про что нанесла ему оскорбление – дала понять, что хоть он и консорт, а для нее все одно старый хрыч, коему не пристало подъезжать с любезностями к юным прелестницам.
Хуже всего ощущение полнейшей беспомощности. И перед затмением снов – грозной загадкой, которую никто не в силах разгадать, и перед дерзкой двадцатилетней негодяйкой, намекнувшей, что его пора давно миновала, Анемподист норг Парлут чувствовал себя беззащитным.
Никогда не знаешь, где тебе не повезет. Нынче после официального завтрака с губернаторами Сушана и Сналлы, двумя продувными бестиями, которые никак не могут договориться, кому приводить в порядок заваленную оползнем пограничную дорогу, он заглянул в покои своей племянницы – общение с приветливой и не по годам рассудительной Дафной во всякое время помогало ему обрести душевное равновесие – и застал у нее в гостях незнакомую барышню замечательной красоты, чему весьма обрадовался.
Любезничая с подругами Дафны, Парлут чувствовал себя, как встарь, галантным кавалером, а девушки в ответ мило кокетничали, и обе стороны получали удовольствие от этой игры во флирт, образцово куртуазной и нисколько не предосудительной.
Он и в этот раз не ожидал никакого конфуза, к тому же барышня в первый момент произвела на него самое благоприятное впечатление. Красавица с несомненной примесью эльфийских кровей: большие раскосые глаза, пленительно тонкие черты лица. Наверное, еще и ушки заостренные, но их скрывали распущенные по плечам волосы цвета темного каштана. Она была на голову выше Дафны – стройная узкобедрая амазонка с восхитительно загорелой кожей, и Дафнино платье из синей тафты у нее на плечах едва не лопалось по швам, а рукава оказались коротковаты. Девушки любят примерять чужие наряды, умилительное занятие… Жаль, пышные многослойные оборки на лифе не позволяли составить представление о размерах и очертаниях того, что под ними спрятано, Анемподист не одобрял такой моды. Он отметил в гостье только один досадный изъян: кисти рук хоть и безупречной формы, но крупноваты, словно у коровницы какой-нибудь.
– Дядя, это моя подруга, – сообщила Дафна с напряженной улыбкой (наверное, растерялась из-за того, что он застал их за такой несерьезной забавой, как обмен платьями). – Она задержится у меня в гостях на день-другой, вы ведь не возражаете?
Вместо того чтобы присесть перед консортом в реверансе, девица стояла столбом и определенно чувствовала себя не в своей тарелке. Парлут приписал это крайней степени смущения и добродушно осведомился:
– Откуда же взялась сия прекрасная орхидея, пожелавшая почтить своим присутствием королевский дворец?
Барышни переглянулись, словно вопрос был из тех, на какие не враз ответишь.
– Она приехала из провинции, с юга, из Манжелисты, – сообщила Дафна после заминки.
Подруга утвердительно кивнула, глядя на консорта испуганно распахнутыми глазами. Парлуту стало ее жалко, и вдобавок его охватило влечение к этой девушке, словно помолодел лет на тридцать. Она и впрямь была похожа на редкую экзотическую орхидею из дебрей чаролесья.
Следовало поторопиться: его ожидали представители Палаты Высокородных, Палаты Священнослужителей и Палаты Честных Граждан (злоязычные крамольщики острили, что высокородные и священнослужители, стало быть, нечестные граждане) для рабочего совещания по вопросу подготовки к затмению снов.
– Ваши дивные ресницы прокололи мне сердце острее любой булавки, и ежели позволите запечатлеть на сей прелестной шейке невинное лобзание, стану счастливейшим из смертных в Королевстве Траэмонском и помещу этот день в сокровищницу самых бесценных своих воспоминаний!
Произнеся эту куртуазную речь, Парлут раскрыл объятия. Девица зарделась и не отстранилась даже – отскочила, ровно не будуар здесь, а фехтовальный зал. Ее сине-фиолетовые глаза изумленно и диковато сверкнули. Яр-Вседержитель, еще и кулаки сжала… Можно подумать, не консорт Траэмонский оказал ей честь учтивым комплиментом, а невежа-солдафон сальную шутку отпустил!
«Так тебя, старый хрен, – мысленно поздравил себя огорошенный Анемподист. – Не в твои годы на соплячек заглядываться…»
Молча повернулся и вышел. В груди скулила обида.
Племянница догнала его в Смарагдовом зале.
– Дядя, прошу вас, не обижайтесь… Она не получила хорошего воспитания, но сердце у нее доброе, она не хотела вас оскорбить!
– Девице с такими скверными манерами в королевском дворце не место, – буркнул Парлут. – На скотном дворе ей место или в портовом кабаке! Если она хочет поступить на службу, не вздумай оказывать ей протекцию.
– Я тоже так считаю, – покладисто согласилась Дафна. – Завтра же ноги ее здесь не будет.
– Почему не сегодня?
– Я должна кое в чем ей помочь, она попала в неприятности.
– Немудрено, при таком-то характере… С какой стати ты взялась помогать этакой грубиянке?
– Мы с ней дружим почти с пеленок. Вместе играли в детском парке, и она всегда заступалась, если меня кто-нибудь обижал.
– Ты же сказала, она из провинции?
– Она потом уехала в провинцию.
– Манеры такие, словно эта барышня выросла среди пещерных троллей… Ладно, чтобы завтра духу ее не было во дворце!
– Не будет. Дядя, пожалуйста, не сердитесь!
Разве можно на Дафну долго сердиться?
– …Проводятся оперативно-сыскные мероприятия с целью обнаружения украденного эльфами имущества, как то: рубашки из валирского жемчужного шелка, серого цвета, с пуговицами черного перламутра, а также шляпы лакированной черной, фасону «гарлет», снабженной потайной биркой шляпной мастерской с Трехступенчатой улицы. Осведомители поставлены в известность, опрашиваются скупщики краденого…
Лейтенант Быцырг в своем репертуаре: убийство побоку, что говорить о такой безделице, когда повернулся повод обвинить эльфов в краже!
На самом деле те слишком горды, чтобы воровать. Взять при необходимости чужое оружие, еду или одежду – это они, конечно, могут, но никогда не опускаются до воровства ради наживы. Судя по тому, что драгоценности Эрны Лакреле, в прошлом Эрны Бунак, остались на месте, там действительно побывали гости из чаролесья, и если бы младший позарился на дорогие безделушки, ему бы после ох как не поздоровилось. В Сильварии такие наклонности выколачивают из молодняка умело и безжалостно, а если выбить не получается – что ж, тогда молодой эльф не жилец.
Парлут был осведомлен об их нравах, и не сказать, чтобы категорически не одобрял. Неплохо бы и людям кое-что перенять… Это к вопросу о канделябрах из Синего коридора. Были там канделябры гномьей работы, схожие с дивными серебряными кустами, изукрашенные эмалевыми миниатюрами, каждый на восемнадцать свечей. Были да сплыли. Сперла их какая-то каналья.
Неподалеку от Синего коридора находится убежище, в котором консорту предстоит переждать затмение снов, и он взял за правило ежедневно там прогуливаться, размышляя в одиночестве, дабы приучить всех к мысли, что это его излюбленный уголок. Обратив внимание на канделябры, он всякий раз, приходя туда, любовался великолепной работой и с удовольствием разглядывал миниатюры, среди которых не попадалось двух одинаковых.
Позавчера канделябры исчезли. Из дворца регулярно что-нибудь пропадало, но стащить украшения, приглянувшиеся его высочеству, – это уже беспредел! Тоже, кстати, словечко оттуда, из омута чужих снов… Парлут сурово отчитал кастелянов, отвечающих за сохранность имущества, и решил, что, ежели докопается, кто виноват, упечет вора на каторгу.
Секретарь дочитал до конца и почтительно ожидал указаний.
Лейтенанту Быцыргу за его писанину надо бы премию пожаловать, служебное рвение достойно поощрения! Понимает небось, гоблинская морда, за что его ценят, и нарочно косит под дурачка… Ну и пусть. Шуты – нужные персоны, нужнее иных прочих. А вот и повод для премии: на носу Праздник Пчел, когда принято награждать трудолюбивых работников за усердие.
– Дай-ка мне смету по Медовому дереву для округа Шантай, – велел Парлут секретарю.
Шантай – мрачный и негостеприимный край на севере Сналлы, на границе с тролльим горным царством. Спорная территория. Ничего мало-мальски стоящего, кроме плохоньких медных рудников, гномы еще в незапамятные времена почти все оттуда выгребли. Затяжная локальная война пожирала столько денег, что вряд ли добываемая там руда окупала эти затраты. Впрочем, Парлут имел представление, какими извилистыми путями и по чьим карманам эти деньги растекаются: если государство упорно воюет – значит, оно кому-нибудь нужно.
Воевать за Шантай приходилось с малочисленными племенами местных троллей, которые по каким-то своим причинам не хотели дружить с закордонными соплеменниками и подчиняться тролльей царице. По официальной версии, Траэмонская корона защищала их от свирепых супостатов, на деле же они отбивались как могли от Траэмонской короны.
В настоящее время там действовало перемирие, и Три Палаты решили выделить средства на Праздник Пчел для шантайских троллей. На главной площади Шайбрана, административного центра округа, будет установлено традиционное Медовое дерево, убранное лентами, тряпичными и картонными пчелами, гирляндами из латунных монет и мешочками с лакомствами. Расходы на материалы, из которых предполагается его изготовить, на украшения, на угощение, на транспортировку всего этого в Шантай, на организацию праздничных мероприятий… Парлут посмотрел и уважительно хмыкнул: цифирь такая, словно каждая веточка того дерева сделана из чистого золота! Ну, да понятно, понятно… Он ведь тоже внакладе не останется. Плох тот консорт, который не отхватит себе кусок от столь аппетитного пирога.
Подмахнув смету, Анемподист оставил секретаря разбирать бумаги, а сам покинул кабинет и привычно побрел в сторону Синего коридора, милостиво кивая в ответ на поклоны и реверансы.
Чуть не забыл, к исходу этого месяца надо будет ознакомить представителей Трех Палат со своим проектом. Он уже придумал: дабы укрепить телесное здравие подданных Королевства Траэмонского, пусть лекари и знахари читают публичные лекции о вредном и полезном, вход бесплатный, и пусть повсюду о тех лекциях афиши будут расклеены, а для неграмотных – глашатаи в людных местах объявления выкрикивают. Весьма неплохая идея… И даже не одна. Под влиянием сегодняшнего конфуза в будуаре у Дафны его посетило новое озарение: во всех школах для девочек надобно ввести предмет «Первая помощь и уход за больными». Сие будет и практично, и поучительно, ибо поспособствует воспитанию добронравия и мягкосердечия – похвальных качеств, коими не все юные особы в должной степени блещут, в чем Анемподист имел несчастие лишний раз убедиться, столкнувшись с давешней девицей. Пожалуй, он претворит в жизнь сразу оба проекта – почему бы и нет?

– Все как обычно. Если что, я с вами свяжусь.
Понятливо переглянувшись, тролли поклонились хозяйке и неспешно двинулись к длинному приземистому строению на другом конце Барабанной площади. Крикливо раскрашенный сарай, внутри идет торговля специфическими напитками и неудобоваримой с человеческой точки зрения снедью, да еще завывает волынка, от которой хочется сбежать без оглядки. Посидеть в таком заведении для тролля самое милое дело.
Шофер паромобиля тоже найдет, чем заняться в ближайшие несколько часов. Все трое привыкли: если Дафна отправилась в Пассаж – она застрянет там на полдня. Анемподист норг Парлут, консорт Траэмонский, велел беречь его драгоценную племянницу пуще зеницы ока, но Дафна давно уже нашла общий язык со своей охраной. В Пассаже с ней ничего дурного не произойдет, о безопасности посетителей радеет внутренняя стража, а тролли, если увяжутся следом, что-нибудь разобьют или порушат – там на каждом шагу поворотные зеркала на шарнирах, наряженные манекены, стеклянные стенки, и повсюду такая теснота, что не развернуться им без ущерба для хрупкой окружающей обстановки.
С другой стороны, у Дафны с собой и охранные амулеты, и перстень дальней связи – случись какая неприятность, она успеет позвать на помощь, и тогда тролли, элитные бойцы, каких в Королевстве Траэмонском сыщется не более нескольких дюжин, проломятся к ней сквозь все эти стекла и перегородки из лакированного картона, аки пушечные ядра великой убойной силы.
От этих доводов телохранители таяли, как заморский шоколад на солнцепеке, да и посидеть в своей любимой забегаловке за кружкой особого тролльего пива им страсть как хотелось, и Дафна каждый раз добивалась своего – уходила в Пассаж без сопровождающих. Надолго. Там одних дамских лавок и буфетов со сластями не счесть, а еще есть всевозможные заведения, где барышни наводят лоск на кожу и ногти, лежат в ваннах с морскими грязями, мажутся соком чудодейственных водорослей, обучаются полезным для здоровья гимнастикам, так что нечего ожидать ее через час-полтора.
Отделавшись от сопровождающих, девушка уверенно углубилась в галантерейный лабиринт первого этажа. Для начала – потолкаться среди суетливых покупательниц с бегающими глазами и тихих благообразных воровок с незаинтересованными физиономиями, переходя из лавки в лавку, делая вид, что нигде не можешь найти то, что нужно.
Ее лицо прикрывала сетчатая вуалетка, деньги лежали во внутреннем кармане бархатного жакета, а в сердце свила гнездо зависть – грустная, незлая, наводящая уныние. До сих пор Дафна считала, что старое синее платье с оборками на груди очень ей идет, пусть и вышло из моды. Но сегодня утром, когда она увидела это самое платье на ослепительно красивой девушке, в груди заныло: сколько ни наряжайся, все бесполезно – ей не выдержать никакого сравнения…
– Оно все равно на мне порвется, – произнесло чарующее видение испуганным хрипловатым голосом, по-своему истолковав ее реакцию. – И ходить неудобно, в ногах путается. Давай, я лучше по-человечески оденусь?
– Нет, – совладав с эмоциями, возразила Дафна. – Если тебя здесь застукают, я попаду в неловкое положение. Подругу из провинции я могу на два-три дня у себя оставить, поэтому побудь подругой, иначе вместе влипнем. Знаешь, что такое королевский дворец?
– М-м?.. – стесненно поведя плечами, отчего шов вытачки на лифе начал расползаться, отозвалась собеседница.
– Гадючник. Только об этом не принято говорить вслух.
Потом, в лучших традициях классического водевиля, нагрянул дядя Анемподист и с ходу полез к «подруге» с ухаживаниями записного старого волокиты. К счастью, все обошлось, но теперь тем более надо поторопиться с решением проблемы. Если дядя узнает, как его провели… В некоторых вопросах он очень обидчив, хотя до сих пор Дафне удавалось не задевать его больные места.
И все бы ничего, но синее платье… На ней оно никогда не казалось таким волшебно красивым!
По лестнице, украшенной щербатыми гипсовыми дриадами, Дафна поднялась на третий этаж. Мимо прилавков, заваленных шарфами, платками и пелеринами всех цветов радуги, дошла до конца малолюдной галереи с застекленным потолком. Спустилась на второй этаж, повернула в коридор, заполненный густой приторной смесью парфюмерных ароматов. Окон тут не было, в подвешенных на цепочках стеклянных сферах плавали магические шарики-светляки.
Третья справа арка вела в магазинчик, набитый всякой всячиной. Ожерелья из оправленных в золото пожелтелых клыков, окаменевшие улитки-талисманы, шляпы и маски из крашеных птичьих перьев, банки с благоуханной разноцветной солью, вырезанные из кости кружевные вазы, монисты, веера, заморские ножи диковинной формы и много чего другого. Дафна давно догадалась, что Хиби и Руфо сбывают контрабанду, но это ее не пугало. Будучи племянницей Анемподиста норг Парлута, она имела представление о делах государственных мужей: по сравнению с ними контрабандисты – что дети малые.
Ей повезло, в этом интересном заведении не было ни одного покупателя. Хиби, профессионально улыбчивая девушка в коричневом платье с маленьким белым воротничком, закрыла дверь и вывесила табличку «Приносим извинения, перерыв» . Ее неброское широкоскулое лицо было чересчур бледным – она слишком много времени проводила в бессолнечных недрах своего магазинчика, но карие глаза живо блестели. Дафне Хиби нравилась: смышленая и практичная, она привыкла держать свои эмоции в узде и общалась просто, без жеманства, без приводящих в замешательство ужимок. Возможно, потому нравилась, что они были похожи. Пусть дядя Анемподист и не пожалел средств на то, чтобы сделать из Дафны леди высшей пробы, она легче находила общий язык с продавщицами, учительницами и конторскими барышнями, чем с изысканно манерными фрейлинами и блистательными придворными дамами. Дядя, впрочем, об этом не знал, но она давно заметила, что его наблюдательность – слишком ценный инструмент, чтобы использоваться на все случаи жизни.
– Мне нужно в Чашу, – понимая, что эти слова смахивают на странную шутку, сказала Дафна. – Руфо сможет меня проводить?
– Зачем?
Хиби удивилась и насторожилась: чтобы Дафне – и понадобилось в Чашу?
– Мне надо найти одну женщину, которая состоит на службе в «Ювентраэмонстрахе». У них в конторе сказали, что она там. Ее зовут Шельн Тхаориэнго, и мне бы с ней поговорить.
– Какое зловещее шипящее имя, – заметила Хиби. – Как шорох крыльев мохнатой ночной бабочки… Но, раз она работает в «Ювентраэмонстрахе», это само по себе рекомендация.
– У нее еще есть прозвище – Лунная Мгла.
Хиби слегка свела брови, словно все это немножко ее напугало. Дафна знала, что она пишет стихи, и отнесла это на счет ее впечатлительности.
– Руфо здесь, разбирает новый товар. Он, конечно, сходит, раз надо, но у тебя же есть тролли – для Чаши самое то.
– Для них я весь день бездельничаю в Пассаже. Никто не должен узнать, что я встречалась с Шельн Тхаориэнго, ни мой дядя, ни кто-нибудь посторонний, – Дафна понизила голос и зябко повела плечами, как будто вокруг нее сгущался холодок опасности. – Нам лучше будет выйти отсюда незаметно, за мной могли следить.
– Дворцовые интриги? – понимающе шепнула Хиби.
– Нет, совсем другое. Хуже. Это, вообще-то, не моя проблема, но я должна помочь, а для этого нужно поскорее разыскать Шельн. Мне сказали, она всегда останавливается в Чаше.
– Странные у нее вкусы, – задумчиво покачала головой хозяйка магазинчика. – А она человек?
– Вроде бы да. Хотя бывают ведь такие, о ком почти ничего не известно, и не люди совсем, но по виду не отличишь. Главное, что в этом деле она союзник, и мне надо срочно с ней встретиться.
Руфо, брат-погодок Хиби, тоже был бледен и худощав, невзрачное лицо усеяно веснушками, волосы цвета луковой шелухи. Перед тем как выйти на улицу, он повязал бандану, а Дафна переоделась в хлопчатобумажное клетчатое платье и надела белокурый парик: ровная шелковистая челка, россыпь тугих локонов. К маленькой шляпке из сине-зеленых перьев прикреплена густая вуаль – ни тролли, ни эльфы не узнают.
Провожатый вел ее проходными дворами и закоулками.
Мерзостные задворки фешенебельной ресторации – повсюду засохшие потеки рвоты, над ними роятся помойные мухи, на беленой стене пристройки выведено углем: «Мы придем еще! Сотрапезники-мстители» . Каллиграфическим почерком.
– Что это значит? – сморщив нос под вуалью, спросила Дафна.
– Банда такая, – Руфо, как всегда, разговаривал с ней отрывисто и смущенно. – Они зовут себя Сотрапезниками. Жрут в четыре глотки, а потом, извините, два пальца в рот, чтобы все наружу вышло, и так по многу раз подряд. В некоторые заведения их не пускают, я бы тоже не пустил, если б держал свою забегаловку, и тогда они мстят, вот как здесь… Говорят, среди них есть богатые, со связями, поэтому до сих пор не приняли закон, чтобы можно было подавать на них в суд, хотя Палата Честных Граждан петицию подписывала.
Линяло-розовая кирпичная изнанка гномьего банка, с фасада облицованного черным мрамором.
Задний двор королевской типографии, засыпанный, словно хлопьями снега, обрезками бумаги.
Потом выбрались на улицу, сели в наемный паромобиль.
На стенах и на фонарных столбах висели плакаты, напоминающие о затмении снов. Одни приглашали в бесплатные убежища, оснащенные магической защитой на средства из государственной казны, другие зазывали в платные, где можно не только укрыться от мороков чужого мира, но и провести время с немалым удовольствием. Дафны все это не касалось, она не принадлежала к числу тех, кто подвержен погибельному влиянию чужих снов. Хиби и Руфо – тем более: одна из их прабабок была дриадой, а примесь нелюдской крови обеспечивает иммунитет на несколько поколений вперед.
Шофер высадил их на площади Отчаяния, не доезжая до Чаши. На машине дальше не проедешь.
Когда-то здесь проводились массовые казни, но уже миновало несколько столетий, и сейчас площадь превратилась в пустырь. Из стыков неровно обтесанных плит лезла сорная трава – наглая, колючая, неистребимая, она вымахала где по колено, а где и по пояс. Запах нагретого камня, псины, цветов. В воздухе гудели шмели и мухи. Дафна подумала: наверное, это справедливо, что бывшую лобную площадь постигла такая участь.
Среди этого буйнотравья петляла тропинка. Дальше начиналась лестница в несколько маршей, с широкими, под троллью лапу, ступенями.
Стрекозы размером с ладонь – голубые, рыжие, антрацитово-черные. Дафна содрогнулась, когда одна такая повисла на расстоянии вытянутой руки.
Внизу виднелись крыши, крытые сверкающими цинковыми листами, тусклой черепицей, растрепанной серой соломой. Дома на сваях. Оконца доживших до сего дня древних водоемов в обрамлении камыша и осоки. Едва заметное желтоватое марево, похожее на сгущенный солнечный свет, придавало всей картине слегка размытый вид. Поднимавшиеся из труб дымки тоже были окрашены слабой желтизной.
Чаша располагалась в заболоченной низине. Собственно говоря, изначально Чашей именовалось как раз это болото, спрятанное под коростой свайных построек, – оно было тут испокон веков, а когда сюда подобрался Траэмон, название перешло на скопление неказистых домишек и сараев, выглядевших так, словно их сгребли в одну большую кучу да и выбросили на помойку.
Обитали здесь тролли и гоблины. Те из водяниц, которых манила близость болотных озер и не пугало соседство троллей и гоблинов. Немногочисленные кикиморы – это племя не жалует большие города, мало кого из них прельщает жизнь в столице, но все же попадаются и такие. Люди, до того опустившиеся и неприкаянные или, еще вариант, до того крутые и безбашенные, что Чаша для них самое подходящее место. Редкие малоизвестные существа, последние представители почти вымерших рас, одни безобидные, другие опасные. То, что Шельн Тхаориэнго из «Ювентраэмонстраха» предпочитает проводить свободное время в Чаше, говорило о многом… И тут Дафна запнулась: о многом – да, но о чем же именно?
Они с Руфо не были самоубийцами и углубляться в это царство-на-болоте не стали. Завернули в трактир «Нога в небе» – его хозяина, тощего чернявого гоблина с золотыми коронками на клыках, Руфо знал. Дафна предположила, что их, скорее всего, связывает какой-то нелегальный бизнес, но это ее не касалось.
– Мне надо увидеться с Шельн Тхаориэнго, Лунной Мглой, если это имя вам о чем-нибудь говорит, – объяснила она гоблину корректным деловитым тоном. – Я заплачу вам за помощь. Пусть ей скажут, что ее спрашивает девушка, с которой она танцевала в Кайне на празднике Равноденствия.
Хозяин с загадочной миной все это выслушал, взял полновесную серебряную монету и отдал кому-то распоряжение на своем языке, а гостей усадил за сколоченный из досок столик на веранде, предварительно смахнув с него крошки и согнав стрекозу. Руфо он принес большую кружку темного пива, Дафне, от спиртного наотрез отказавшейся, чашку кофе.
Хитровато подмигнул:
– Вы такая сурьезная, а кофейку-то хлебнете – враз весело станет!
Некоторые из них упускают из виду тот факт, что на людей и на гоблинов кофе действует по-разному, по причине различных особенностей метаболизма.
Эта умная мысль помогла Дафне более-менее унять беспокойство, для которого имелась масса поводов: вдруг Шельн не захочет прийти или вовсе ее не вспомнит – мало ли, где и с кем она танцевала, да и место здесь нехорошее, всякое может приключиться, а если во дворце узнают, что она ходит по таким злачным заведениям, как трактир «Нога в небе», – это чревато непредсказуемыми последствиями, и дядя Анемподист обидится еще пуще, чем сегодня утром из-за Марека. Но она обещала Мареку, что найдет Шельн, и она это сделает. Дафна гордилась тем, что всегда выполняет свои обещания: раз уж судьба обделила ее красотой, пусть у нее будут хотя бы такие достоинства…
На этой мажорной ноте ее размышления над чашкой отдающего болотом скверного кофе прервались, потому что заскрипели ступеньки, радостно возопил хозяин трактира, и через минуту на веранде появилась Шельн Лунная Мгла. На ней было переливчатое золотисто-пепельное платье с поясом из позолоченных дисков. Короткие светлые волосы лежали гладко, словно их покрывал слой невидимого лака. В ушах покачивались серьги-кольца, усеянные мелкими бриллиантами. Чтобы разгуливать в таком виде по гиблым закоулкам Чаши, надо или быть сумасшедшей, или принадлежать к числу тех существ, с которыми все считаются.
– Ты хотела меня видеть?
– Да, госпожа Тхаориэнго. У меня к вам важное дело. Мы не могли бы поговорить наедине?
– Отчего же, могли бы, – отозвалась та ленивым мелодичным голосом. – Не произноси без нужды мое родовое имя, называй меня Шельн. Пойдем.
Небольшая комната окном на солнечный запад. Довольно чистая, что странно, если вспомнить, кому принадлежит трактир. Наверное, хозяин держит ее для важных персон. Кресла обиты засаленной шершавой тканью. Пахнет болотом и нагретой древесиной. На стене висит гипсовая маска то ли медузы, то ли ифлайгри, головки змеек вылеплены с особой тщательностью. Под ней, на гвоздике, гроздь засохших сморщенных ягод – приношение гипсовому божеству, оберег, дополнение к декору? На подоконнике застыла громадная рыжая стрекоза, только крылья поблескивают, но Шельн смахнула ее небрежным взмахом руки и захлопнула створку.
– Нас не подслушают?
– Теперь нет.
– У Марека неприятности. Он остался без оберегов, и его чуть не поймали – тот, кого мы с вами встретили в Кайне. Я должна достать для Марека новый комплект. Если вы сможете это устроить, я заплачу.
– Так я и думала, что этот огров эльфеныш быстренько во что-нибудь вляпается, – беззлобно усмехнулась Шельн, снисходительно сощурив свои светлые глаза. – Расскажи по порядку, что случилось.
Она удобно устроилась в кресле, так, чтобы держать в поле зрения и закрытую на щеколду дверь, и окно. За некрашеной рамой млело на солнцепеке стойбище сараев, непримиримо щетинились пучки высокой болотной травы.
Заговорщически подмигнув, Лунная Мгла добавила:
– В обмен на историю со всеми подробностями сделаю скидку.
Рассказывать Дафна умела, она ведь постоянно развлекала Элше рассказами о большом мире, который лежит за стенами королевского дворца.
– Мягко говоря, впечатляет… – заметила Шельн, когда она дошла до конца. – Правильно, что вы решили обратиться ко мне. Только вот нарядить Марека в твое платье – не ахти какая идея. Наверное, ты часто бываешь в театре, но то, что хорошо на сцене, не всегда годится в жизни.
– Если у меня в комнатах найдут молодого человека, это плохо кончится и для меня, и для него. А он же четвертьэльф, у них усы и бороды не растут, и парня от девушки не отличишь, когда в одежде.
– Хм, это ты так думаешь. Самих эльфов таким маскарадом не проведешь, с расстояния в несколько шагов они определяют пол своих соплеменников мгновенно и безошибочно. То ли феромоны, то ли что-то еще. А этого балбеса Марека и человек раскусит. Реакции, движения, манера речи – все это выдает его с потрохами. Вам повезло, что твой дядя так быстро обиделся и ушел.
– Можно ведь все это учитывать и притворяться, – Дафне не хотелось признавать, что она сморозила глупость.
– Это не каждый сумеет. Надо быть хорошим актером. Или есть еще магический способ, когда превращаешься в иное существо, но не телесно, а ментально – как будто переливаешь текучую субстанцию своего «я» из одного сосуда в другой, специально для этого созданный. Это особый талант, каким может похвастать не всякий из магов. Ну, и бывают женственные мальчики, для которых не проблема прикинуться девочкой, но твой Марек даже рядом с ними не валялся… во всех смыслах. Поэтому никаких больше переодеваний.
– Хорошо, – девушка невольно вздохнула, словно что-то невидимое, давившее ей на грудь, наконец-то отпустило.
– В чем дело? – поинтересовалась Лунная Мгла.
– Он был такой красивый в моем платье…
– И ты, естественно, расстроилась. Да, ты ничуть не похожа на эльфийку – и что с того? Странное дело, многие люди недолюбливают эльфов, но в то же время признают их за эталон красоты и хотят быть на них похожими. Ты считаешь себя недостаточно привлекательной из-за того, что у тебя не осиная талия и не огромные раскосые глаза какого-нибудь дивного цвета – можно подумать, другой красоты не бывает! Хвала богам, что не моришь себя голодом ради этой самой осиной талии и не капаешь в глаза всякую цветную отраву. Ты и без этого красивая.
– Я не красивая, я обыкновенная, – сердито возразила Дафна.
Она не любила ни нравоучений, ни лести, а здесь и то и другое сразу.
– Обыкновенная красивая девушка человеческой расы. И дались вам всем эти эльфы… Если не знаешь, они только с виду хрупкие, а на самом деле при равной мышечной массе эльф будет сильнее человека. Ничего странного, что Марек отлупил Фрешту – хоть тот и верзила, твой эльфеныш не уступал ему в силе. Мне бы еще в Кайне догадаться, что не все тут чисто… С такими статями, как у эльфийки, ты в два счета переломишься, лучше не пытайся за ними угнаться. Бери пример с гоблинов: те мнят себя солью земли, а все остальные в подметки им не годятся – и попробуй, спихни гоблина с этого убеждения! Так и надо.
Дафна растерянно молчала. Похоже, ее отругали, но в то же время подбодрили и утешили.
– Обереги будут, – вернулась к делу Шельн. – Сейчас отправляйся домой и смотри, чтобы тебя не выследили. Я появлюсь позже. Приду к Южной арке, скажу, чтобы тебя позвали. Жди.
– Лучше к Восточной. В Южном вестибюле сегодня дежурит осведомительница Рофенси.
– Ладно, к Восточной. И пусть Марек завтра же выметается из дворца, в соответствии с пожеланиями твоего дяди. Бытует мнение, что темным эльфам путь туда заказан, но загребли ведь они этого сучьего графа прямо из вашего парка! Бр-р, до сих пор тошнит.
– Праздник же был, – сочувственно кивнув, объяснила девушка. – Принимали гостей, там были и роэндолские эльфы, и царица горных троллей со свитой, поэтому защиту ослабили, а обычно она работает на полную мощность.
– Гил очень силен, может прорваться.
– Все равно во дворце он не сможет удерживать личину, а если его узнают – поднимут тревогу.
– Я пошла. Выжди с четверть часа и тоже уходи.
Шельн поднялась с кресла. Это грациозное томное движение заставило Дафну внутренне ахнуть, и вот что интересно: если Мареку в синем платье она завидовала, то на Лунную Мглу просто смотрела и восхищалась без всякой задней мысли.
Пока продолжался разговор, время послеобеденной дремы истекло. Снаружи доносились крики и рычание: в глубине болотного городка назревала заварушка. Замычала корова – тоскливо, словно предчувствуя, что до заката ей не дожить. В унисон с ней завыла волынка.
– Здесь ведь опасно, – полувопросительно заметила Дафна.
– Как для кого, – невозмутимо отозвалась Лунная Мгла, уже шагнувшая к двери. – Допустим, забредет сюда какой-нибудь эльф – мигом порвут, а для меня в самый раз. Вот еще что, в Пассаже не забудь купить темные очки. Две-три пары, чтобы был запас, если в драке разобьют. Это ему нужнее женского платья.

Вечер наползал на королевский дворец лиловой штормовой волной в осколках желтого света.
Дабы успокоить свои нервы, немалую ценность для Королевства Траэмонского имеющие, Анемподист норг Парлут прохаживался взад-вперед по Философской галерее, где в стенных нишах бронзовые головы ученых мужей былых времен в назидание потомкам установлены. Их созерцание умиротворяет расстроенный ум, и до Синего коридора отсюда рукой подать.
Дворец охватило тревожное оживление: те, кто подвержен воздействию чужих снов, спешили укрыться в убежищах до первого удара магического гонга, который возвестит о начале затмения, те, кто не подвержен, заступали на дежурство, и специально отряженные чиновники расхаживали повсюду, проверяя по спискам, не осталось ли кого-нибудь из подверженных на незащищенной территории. Имени консорта в тех списках, само собой, не было.
Надо создать видимость, будто во время затмения он бродил по дворцу и размышлял о насущных государственных нуждах. Впрочем, не в первый раз.
Хорошая новость: никаких больше препятствий для того, чтобы выдать Дафну замуж за кого-нибудь из высокородных и заставить всех раз и навсегда забыть о том, что ее родители были мелкими торговцами. Не далее как сегодня после обеда Анемподисту доложили, что мальчишка, с которым ее обручили в пятилетнем возрасте, мало того, что оказался эльфийским отродьем, так еще и проявил себя непочтительным сыном, и Ластипы взашей выгнали паршивца из дома. Скандал был изрядный, всю улицу в поздний час разбудили – крики, плач, швыряние посуды из окон вослед поганцу, а через день после этого несчастная чета поехала в приют и удочерила четырехлетнюю малышку, чья семья погибла во время наводнения на Совином острове. Последнее обстоятельство вызвало у Парлута мимолетное умиление: сам он так же некогда проявил сердечное благородство, позаботившись об осиротевшей Дафне. Спору нет, достойные люди эти Ластипы. Их не остановило даже то, что выбранная ими сиротка – четвертьэльфийка. Знают небось, что это значит, а все равно взяли в дочки… Кто другой бы не взял. Век ее будет недолгим, темные эльфы женского пола не доживают до сорока лет – предположительно, это следствие того проклятия, которое светлые когда-то обрушили на темных.
Ну да, во-первых, она успеет подарить приемным родителям внуков, свободных от проклятия сильварийской крови, а во-вторых, дальнейшие их дела Парлута не касаются. Главное, что теперь можно расторгнуть ту досадную помолвку и подыскать Дафне достойную пару.
Не Довмонта норг Рофенси, этот хлыщ не годится. Судя по протоколу лейтенанта Быцырга, он ведет разгульный и предосудительный образ жизни, да еще язвы эти вонючие, от которых никто его избавить покамест не смог. К ограм такого зятя.
Им с Дафной нужен муж покладистый, здравомыслящий, почтительный к вышестоящим, согласный стать верным союзником Парлута и во всем следовать его наставлениям… Да, вот такую креатуру и будем искать. Для начала надлежит побеседовать об этом с самой Дафной. Если потребуется – нажать, но мягко нажать, он ведь хочет своей ненаглядной умнице только добра.
Достигши, благодаря раздумьям благим и правильным, некоторого душевного успокоения, консорт словно бы ненароком повернул в ту сторону, где находилось его убежище.

– Я не смогу тебя проводить, мне сейчас надо быть рядом с Элше. Вот пропуск, а здесь нарисовано, как дойти до Восточного вестибюля. Обрати внимание на крестики: они обозначают тайники, сможешь там спрятаться и переждать, если что-то будет не так. Видишь, я их пронумеровала, а на обратной стороне коротенько написано, как попасть внутрь. Потом, как выйдешь, листок этот порви и сожги. Здесь совсем маленькая часть дворцового плана, но все равно нельзя, чтобы эта информация попала в чужие руки.
– Хорошо. Если что, я его съем.
– Помнишь, кто ты такой? – строго спросила Дафна.
– Ученик из обувной мастерской Канфе и Белажи, приходил показать тебе эскизы сапожек для Праздника Пчел.
На нем была опрятная рабочая одежда, глаз не видно за стеклами темных очков, распущенные волосы скрывают заостренные эльфийские уши. Обереги спрятаны под рукавами и штанинами. За спиной небольшой рюкзак немаркого серого цвета, в руках картонная папка с эскизами.
Все эти вещи привезла Шельн. Войти во дворец она не рискнула – побоялась, что здешние охранные амулеты распознают в ней ифлайгри, – но через Дафну передала, что позже постарается с ним увидеться.
Маршрут, по которому предстояло добраться до выхода, пролегал по коридорам для прислуги и черным лестницам, важные господа здесь не ходили, но Марек на всякий случай вежливо кланялся всем встречным. На него не обращали внимания: идет себе целеустремленный парнишка в невзрачной спецовке, несет большую потертую папку – сразу видно, что не просто так слоняется. Только один раз остановили и спросили, помнит ли он о затмении. Марек ответил, что да, помнит, потому и торопится – мастер велел вернуться до того, как начнется.
– У кого учишься-то? – поинтересовался дворцовый слуга в потрепанном бутылочно-зеленом сюртуке с разлохмаченными нашивками.
– В заведении Канфе и Белажи, по обувной части. Извините, мне надо идти, а то мастер заругается.
– Хорошо, когда молодежь при деле! – одобрительно заметил вслед ему собеседник.
В коридоре с обнаженной кирпичной кладкой и заметенными по углам кучками битой штукатурки Марек остановился, вытащил из внутреннего кармана схему и при свете тусклой лампы, похожей на заляпанную известкой половинку луны, изучил следующий участок. Вверх по лестнице, потом направо, потом обогнуть зал со скульптурами, потом снова вниз… Спрятав листок, пошел дальше.
Через эту галерею надо проскочить побыстрее – за боковыми арками виднеется просторное белое помещение с высоким потолком в наплывах облачной лепнины, ученику сапожника здесь делать нечего. Поблизости никого, но Марек, поглядев в ту сторону, застыл на месте, словно подошвы ботинок заледенели и примерзли к полу.
В том, что приковало его внимание, на первый взгляд не было ничего страшного. Даже красиво: оплетенная рельефной гирляндой из лилий ваза молочного мрамора – и по ней скользят в медленном танце бледные пастельные радуги.

В Синем коридоре уже привинтили к стенам новые канделябры взамен украденных. Ярко начищенные и одинаковые, как королевские кирасиры на параде. Во-первых, никакого сравнения с прежним ветвистым чудом, а во-вторых – тоже ведь сопрут! Вопрос времени.
Дальше петляли извивы Змеиного коридора с потускневшей, как старая чешуя, мозаикой на стенах, изображавшей не то свальный секс, не то массовую драку на пиру. Древнейшая часть дворца, возведенная еще в ту пору, когда вся власть принадлежала жестокосердным королевам, а консортов убивали каждый год отнюдь не понарошку. Канделябры здесь были бронзовые, змейки в коронах-подсвечниках. Искусно сработанная современная подделка: оригиналы давным-давно стащили.
И как же править страной, денно и нощно радея о благе всеобщем, когда вокруг столько ворья… Додумать сию желчную мысль до конца консорт не успел. Очередной плавный поворот – и он нос к носу столкнулся… Если бы с человеком! Если бы с незнакомым!
Высокий эльф с хищным оливковым лицом. Парлут никогда не встречался с ним раньше, однако портреты видел неоднократно.
В первый момент оба замерли. Заорать?.. Так не услышат же… А у того под плащом оружие, да он и без оружия убьет – моргнуть не успеешь.
– Что вы здесь делаете? – негромко, словно опасаясь кого-то разбудить, спросил консорт севшим голосом.
– Ничего особенного, – невозмутимо, с присущей эльфам горделивой вежливостью ответил Гилаэртис и скользнул мимо.
Парлут в течение некоторого времени ошеломленно глядел ему вслед, потом побрел дальше, чувствуя себя так, словно угостился натощак стаканом крепкого вина. В самом деле, что может делать у него во дворце повелитель темных эльфов? Ничего особенного…
Дойдя до конца извилистого коридора, он опомнился, и мысли, которые перед тем расползлись в разные стороны, позабивались в укромные щели, теперь вернулись обратно и выстроились, образовав логически непротиворечивые умозаключения. Одно из двух: или бандит из чаролесья проник в королевскую резиденцию с некими зловредными намерениями, или Парлуту померещилось. От переутомления, говорят, еще не то иногда мерещится.
Поднять зряшную тревогу – оконфузишься, а то и невменяемым признают. Может, на него наслали морок именно с такой целью? Ведь если бы Гилаэртис был настоящий, разве бы он не почувствовал, что навстречу кто-то идет, и не постарался бы избежать столкновения с ненужным свидетелем?
Тут Парлут вспомнил, что при нем сейчас амулет «пустого места», исключительно мощный – специально взял, чтобы никто его нынче не нашел, поэтому эльф до последнего момента не мог почуять его присутствия.
Решение созрело, когда рассеянный взгляд консорта наткнулся на ближайший канделябр. Хитроумное такое решение… Воспользовавшись перстнем дальней связи, он призвал кастелянов и начальство дворцовой стражи, а когда те явились, объявил:
– Господа, полчаса назад мне встретился в коридоре канделябровый вор. Высокий, плечистый, черноволосый молодчик в темном плаще, лицо загорелое, с эльфийской примесью. Под плащом нес какой-то предмет, очертаниями весьма похожий на канделябр. Сдается, увидев меня, он по невежеству не понял, кто перед ним. Каково: грабитель с улицы беспрепятственно заходит во дворец, срывает со стенки то, что ему понравилось, и спокойно уносит за пазухой! – Парлут повысил голос: – Немедленно обыскать все здание и задержать!
Завертелось… Здешние хапуги не упустят случая доказать, что королевское добро растаскивают не они, а пришлые злодеи. Если никого постороннего не поймают – стало быть, ускользнул подлец, но был же, был, сам консорт его видел! – этак они будут после всем рассказывать. Но если окажется, что дело серьезное, пускай, шаромыжники, ловят эльфа и жалованье свое сполна отрабатывают.
А Парлуту пора в убежище, вот-вот ударят гонги.

Уйти не удалось. Гилаэртис вышел ему навстречу из противоположной арки в полутемном проходном помещении, загроможденном белыми изваяниями в человеческий рост. Королевы, герои, какие-то аллегорические фигуры. Стоят аккуратными рядами, некоторые закутаны в чехлы, как в саваны. Живых тут было только двое – Марек и его преследователь.
Подходящий для бегства момент он упустил. Даже не то что упустил, просто эльф двигался быстрее. Мгновение – и их разделяют каких-то три-четыре шага.
Подойти ближе Гилаэртис не мог из-за оберегов, ему и такая дистанция давалась с трудом: лицевые мышцы напряжены, как будто он терпит боль на пределе выносимого, но губы изогнуты в улыбке, и в раскосых глазах пляшут удовлетворенные искорки.
В первую секунду это лицо буквально заворожило Марека, словно он увидел поверхность озера, где отражается звездное небо – темнота и серебро, и обволакивающая прохлада ночного чаролесья.
– Тоже рад тебя видеть, – улыбнулся эльф, как будто Марека угораздило высказаться вслух, хотя на самом деле он не произнес ни слова. – Снимай браслеты. Недалеко отсюда я столкнулся с консортом, надо поскорее уходить.
– За консорта вам объявят войну.
– Поэтому я его пальцем не тронул. И зачаровать не смог, вокруг него несколько слоев активной защиты. Он пока не определился, верить своим глазам или нет, но скоро придет в себя и поднимет тревогу. Ты ведь обретаешься здесь нелегально?
– Ну и что, сдамся страже. Скажу, что от вас прятался.
– И девушку свою не пожалеешь?
Марек загнанно сжал кулаки.
– Я скажу им, что пробрался сюда сам.
– Дворцовая служба безопасности умеет докапываться до истины. А для начала тебя изобьют, сломав твой щит и переломав энное количество костей. Так что лучше пойдем со мной.
– Не пойду, – Марек на полшага отступил, Гилаэртис придвинулся – тоже всего лишь на полшага. – Думаете, я не понял, почему вы решили закрутить роман с Сабиной? Ну, чтобы она родила вам ребенка… Она же дура, и этот ребенок, когда вырастет, начнет ее презирать, и сам захочет к вам в Сильварию, так ведь, да? Еще из-за вас умерла жена Раймута Креуха, потому что вы у них сына забрали.
– Не из-за нас, а из-за проклятия. Ее могло убить все что угодно: грусть по умершей любимой собачке, затяжной дождь, наводящий тоску, обыкновенная простуда. Снимай свои кандалы.
– Не собираюсь. – Марек дерзко усмехнулся, хотя внутри у него словно дрожали натянутые струны – то ли это был результат взаимодействия оберегов и Гилаэртиса, то ли с ним самим что-то творилось. – Я не хочу с вами связываться. Мне надоело, что из меня каждый день делают котлету с кровью, а потом огров лекарь штопает меня только для того, чтобы назавтра опять повторилось то же самое.
– Марек, ты ведь не чистокровный, – ни в голосе, ни во взгляде Гилаэртиса не было ни намека на его обычные ухмылки, сопровождавшие обсуждение этого вопроса в прошлые разы. – Для того чтобы ты стал настоящим эльфом, нужно разбудить все то, что сейчас в тебе спит, и другого способа, к сожалению, не существует.
– Я ничего этого не хочу, и отстаньте от меня со своей инициацией!
– Не скажешь ведь спасибо, если и впрямь отстану. Ты до мозга костей темный эльф. Будем дожидаться стражи?
– Я уже сказал, я с вами не пойду. То, что я о вас слышал, мне не нравится.
– Например? – эльф вскинул бровь.
Он собирался высказаться насчет личной жизни сильварийцев, со слов Лунной Мглы – о кикиморах и так далее, но вовремя одумался. Вряд ли Гилаэртиса таким образом смутишь. Скорее, он разовьет тему и сам с удовольствием смутит собеседника.
– Я слышал, вы гоняетесь за роэндолскими эльфами, которые когда-то вас победили, и вырезаете у них заживо внутренние органы, – очень кстати вспомнились эти страшилки, к которым Марек, как и многие траэмонцы, относился, если честно, скептически. – Я не считаю, что это правильно.
– Я тебе все объясню, только позже и в другом месте, хорошо? Суматоха, кажется, уже началась. Живо снимай браслеты, у нас мало времени.
– Я же сказал… – он осекся на середине и непроизвольно подался назад.
Марек ожидал, что повелитель темных эльфов или рассердится, или рассмеется ему в лицо – мол, нечего повторять всякую ерунду, – а тот остался серьезным и пообещал все объяснить . Пришибленный тем, что отсюда следовало, Марек отступил еще дальше, молча помотал головой – слова примерзли к гортани, и наружу их никак не вытолкнуть.
Отдаленный шум, теперь и он его услышал.
– Идут сюда, – сожалеющая улыбка эльфа относилась скорее к концовке их дискуссии, чем к тому факту, что в этот заросший паутиной запасник с гипсовыми Победами и Добродетелями вот-вот вломится стража. – Спрячься за статуями и не шевелись, я их уведу. Когда беготня уляжется, спускайся на первый этаж. Прямо под нами необитаемые комнаты – двери деревянные, окна заколочены досками. Воспользуйся заклятьем трухи, чтобы выбраться во двор. Дальше под аркой дубовые ворота, тем же способом выйдешь на улицу. Все понял? Теперь пошел в тот угол – и замри.
Шум приближался. Эльф накинул на голову капюшон и встал за статуей возле арки – вроде как прячется, но только слепой его не заметит. Из коридора ввалилась группа людей с мечами, алебардами и компактными арбалетами.
– Вот он!
Гилаэртис метнулся к проему, все бросились за ним, как стая собак за кошкой. Обыскивать помещение не стали.
– Стой, именем королевы!
– Отдай канделябры, сука!
– Стоять, висельник!
Выкрики и топот постепенно затихли вдалеке, и тогда Марек выпрямился, подкрался к арке. У него зуб на зуб не попадал. Я тебе все объясню . Ага, спасибо, и так все понятно.
Поскорее отсюда смыться. Потихоньку, чтобы не подставить Дафну, и не тем путем, о котором говорил Гилаэртис. Не исключено, что там ждут другие сильварийцы. Сразу же скрутят, запихнут в карету или в паромобиль – и поехали к порталу! Пока на нем браслеты, эльфы не смогут его схватить, но кто им помешает нанять каких-нибудь уличных бандитов, которые за сходную цену избавят жертву от оберегов?
Надо отсидеться во дворце, воспользовавшись одним из тайников, которые Дафна отметила на своем плане. Оглядевшись, Марек подрагивающими пальцами развернул листок. Один из них находится совсем рядом. По этой лестнице… Добрый вечер, госпожа, извините, я заблудился, приносил эскизы одной высокородной леди… Лестничная площадка, налево уходит сводчатый коридор с синими стенами и двумя цепочками сверкающих серебряных канделябров. С другой стороны тупик, в пыльной нише громоздятся друг на дружке поломанные стулья, окно смотрит во внутренний дворик – вероятно, тот самый, с дубовыми воротами под аркой.
Ни свечи, ни лампы, но он и в потемках найдет то, что нужно: сбоку от ниши, над плинтусом, надавить посильнее… Фрагмент полированной панели отъехал, открыв узкий проход. Без малейшего скрипа – видимо, петли и шарниры хорошо смазаны.
Марек шагнул внутрь. Вернув на место панель, задвинул и зафиксировал массивные засовы – один внизу, другой наверху.
Под потолком круглое витражное оконце, сквозь него сочится со двора мутновато-цветной свет фонаря. Комната маленькая, зато есть все необходимое: узкая кровать, застеленная стеганым одеялом, шкафчик с бутылками и какой-то снедью, объемистый ночной горшок с орнаментом на крышке.
У Марека мелькнула мысль, что, вторгшись сюда, он, очевидно, нарушил чьи-то планы. Может, тут прячется любовник придворной дамы или какой-нибудь заговорщик? Но он же не нарочно, и куда ему иначе деваться…
Сбросив рюкзак и ботинки, он устроился на кровати. Не согреться, как будто забрался в ледник, и ватное одеяло не спасает. Я тебе все объясню . Вот так-то, а он думал – пустой треп.
Обереги охватывали запястья и щиколотки кольцами слабой ноющей боли, но впервые за все это время Мареку не хотелось поскорее их снять.

Подлетевший к Парлуту капитан дворцовой стражи доложил, что вора спугнули и в настоящее время преследуют.
– Постарайтесь рассмотреть его лицо, чтобы после объявить розыск, если сбежит, – распорядился консорт.
– От нас не сбежит, ваше высочество! – азартно заверил офицер и умчался искать своих подчиненных.
Значит, не померещилось. Возможно, какой-то горе-шутник загримировался под Гилаэртиса – на пари, чтобы кого-то напугать или же просто от бьющей через край дурости? Молодые придворные иногда не знают меры в своих забавах.
Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Анемподист дошел до конца Синего коридора, еще раз оглянулся, нырнул в темный тупичок за лестничной площадкой. Грузно присел, извлек из кармана фонарь – бронзовый конус с выпуклой стеклянной линзой, внутри мерцает шарик-светлячок.
Нажать вот здесь, где помечено мелом. Раз… Панель не сдвинулась с места. Заело? Не должно заедать, он же все загодя смазал и проверил. Еще раз… Все равно не открывается.
Проклятье, надо поскорее оказаться внутри, там установлена защита, а в коридоре никакой защиты нет… Теряя самообладание, консорт ударил в панель плечом. В ответ злорадно лязгнуло.
Засовы задвинуты! Какая-то сволочь забралась в его убежище!
Во что бы то ни стало прорваться туда… Загремели гонги, возвещая о начале затмения снов, грохот отдавался в висках.
Прорваться внутрь… И прорвемся, пусть лохи в пробке стоят, а мы – по трамвайным рельсам!.. Куда прешь, чмо?.. Да он сам виноват, чего под колеса вылез… Талонов нет, приходите в следующий понедельник к шести утра… А я что могу сделать, если врачей не хватает?.. Бомбардировки в Косово… Господин министр, ваш коньяк… Нет, можете получить только в той аптеке, к которой вас прикрепили, такой порядок. Если нет – значит, ждите, когда появится!.. Не дай себе засохнуть!.. Господин министр, льготники спрашивают… Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Измайловская»… У вас рецепт за прошлый месяц, просроченный, выписывайте новый… Подключайся к безлимитному и качай, сколько захочешь!.. Ну и что, что лекарства не было, рецепт теперь недействительный, идите к участковому врачу, пусть выпишут заново, на этот месяц, иначе не имеем права… Сама не орите, много вас таких сердечников-диабетиков… Передайте кому-нибудь, кто принимает меры: у нас во дворе происходят какие-то телодвижения, ходят бульдозеры, снимают верхний слой почвы… Ну и что, что очереди большие, у меня распоряжение Минздрава!.. Обуздание инфляции и повышение уровня благосостояния населения… Козлы, кто мой мобильник, блин, на батарею положил?..
Парлут сидел на полу в тупичке, привалившись к стене. Фонарь валялся рядом. На темной полированной панели, за которой находился тайник, золотыми рыбками подрагивали блики.
Весь взмок, и отороченная горностаем мантия испачкалась. Поскорее встать, отряхнуться, люди же увидят, он же консорт! По́том разит, как от грузчика после трудового дня. Козлы, блин… Не забыть подобрать мобильник… то есть фонарик.
Надо немедля дойти до покоев и переодеться. И посмотреть на часы – у тех, кто попадает в ловушку чужих снов, нарушается чувство времени: кажется, что прошло два часа, а на самом деле пять минут, или наоборот.
Если кто-нибудь навстречу – сказать, что услышал на лестнице шум драки, хотел посмотреть, в чем дело, поспешил, подвернул ногу, упал. Желательно прихрамывать, раз нога была подвернута.
Главное, что его рассудок не пострадал: он все о себе помнит и не ощущает присутствия в своем сознании чужих мыслеобразов. Короче, крышак не сорвало. Теперь бы коньячку… То есть доброго манжелийского винца, да покрепче.
Добраться до покоев незамеченным не удалось, на полпути консорта перехватила стража. Во дворце замечен Гилаэртис, его опознали и пытаются задержать. Вот тебе и морок!
Версия насчет падения на лестнице ни у кого подозрений не вызвала. Ему подали чашку с подогретым вином, послали за лейб-лекарем. Анемподист велел поставить усиленную охрану вокруг покоев ее величества и связаться с роэндолским послом. Ответили, что уже сделано.
Правая лодыжка начала побаливать, словно и впрямь сухожилие растянул. Может, когда ломился в убежище? Денек сегодня выдался – ограм на радость, давненько такого не случалось.
Консорт отхлебнул вина. Правду говорят, не бывает худа без добра. Сначала невоспитанная барышня его опустила, потом террорист Гилаэртис чуть не замочил, потом он не смог спрятаться от чужих снов, подвернул ногу, испачкал мантию, вспотел, да еще фонарик… мобильник… нет, все-таки фонарик на обратном пути потерял. Все это было, сплошной форс-мажор, короче, но зато теперь Анемподист норг Парлут конкретно знает, что нужно сделать для того, чтобы в Королевстве Траэмонском стало поменьше больных!

Часть четвертая
Оздоровительный проект

– Башка у человека для того, чтобы думать.
С этим утверждением Раймута Креуха никто из сидевших на веранде «Костяного домика» спорить не стал. Люди тут собрались не случайные: несколько выездных инспекторов из «Ювентраэмонстраха», две конторских барышни, оттуда же и Лунная Мгла. Они давно облюбовали эту забегаловку в квартале от здания страховой компании. Одноэтажный трактир прятался в тихом переулке меж двух больших жилых домов. Выкрашенный в белый цвет, с лепным украшением по карнизу и фигурными столбиками, поддерживающими навес над открытой верандой, он напоминал вещицу, вырезанную из слоновой кости. Пиво тут было хорошее, и готовили сносно, разве что кофе не варили, чтобы не приваживать гоблинов из обшарпанных шестиэтажек по соседству.
– За упокой газеты и за дворцовые канделябры! – подняв стакан, провозгласил инспектор Сайбе, здоровяк с моржовыми усами и дурашливо-веселой физиономией.
Креух выпил за компанию вместе со всеми, хотя ерничества не одобрял. Два человека погибли – пусть по собственному скудомыслию, но все же нехорошо провожать их в загробный мир шутовскими тостами.
Шельн сидела рядом с ним. Выездные коллеги Раймута Креуха знали, кто она такая, а две барышни, машинистка и стенографистка, ничего не знали и смотрели с тихим восторгом на ее блузку, затканную серебряной паутиной, и на длинные серьги в виде перламутровых полумесяцев.
– Это было недоразумение, – заметил инспектор Синкопи, долговязый, как жердь, зато в драке быстрый, как атакующая змея. – Вопрос, что за ним стоит и как оно отразится на наших делах.
Потянувшись к блюду с копчеными рыбками, он задел лежавшую на краю стола газету – свалившись, та с шуршанием распласталась на облезлых половицах, так что заголовок на первой полосе «Перелетные канделябры полетели на юг» остался на виду.
Последний номер «Правдивых сплетен». Во всех смыслах последний, потому что в редакции этого издания минувшей ночью имел место погром с использованием магии. Половицы вздыбились, шкафы искривились, как смятые фигурки из сырой глины, столы и стулья скрючились мертвыми пауками – можно подумать, все это ожило и какое-то время бесновалось, а потом снова оцепенело. Говорят, стекла в оконных рамах остались целехонькие, словно погромщики посчитали, что бить окна – это ниже их достоинства. Главный редактор и горе-репортер, написавший передовицу о канделябрах, лежали среди этого хаоса в таком виде, что не за едой будет сказано. Вот их-то и имел в виду Раймут Креух, когда изрек свою сентенцию.
Потому что соображать надо. Любой из сидящих на веранде «Костяного домика» не станет отрицать, что Гил – сволочь, да еще какая, но обвинить его в краже – глупость несусветная. Он крадет полуэльфов и четвертьэльфов, клиентов «Ювентраэмонстраха», а чтобы он полез воровать канделябры – это уже из области гоблинского юмора после пятой-шестой чашки кофе. Редактор и корреспондент «Правдивых сплетен» сами напросились. Повелитель темных эльфов не то чтобы лишен чувства юмора, однако есть шутки, которых он в принципе не понимает.
– Должно статься, ему нужен был не простой канделябр, а замаскированный под оную вещь артефакт, – предположил инспектор Табентий, первое впечатление – забулдыга забулдыгой, хуже Креуха, когда тот в запое. – Тогда все объясняется. Приходил искать, придворные, не понявши, приняли его за обыкновенного вора, еще и газетчикам сболтнули.
– Да его там вообще не было, – кисло поморщился инспектор Хинце. – Скорее, кто-то под него загримировался.
– Был или не был, а газетчики сами виноваты, не люблю это ушлое племя, – усмехнулся жизнерадостный Сайбе, подливая товарищам вина. Потом с хитрым прищуром поглядел по сторонам, убедился, что посторонних на веранде нет, и шепотом предложил: – Ну, теперь давайте, ребята, за здоровье Гила, чтобы наш дорогой заклятый враг и дальше обеспечивал нас работой!
На этот раз Креух пить не стал. Вольно Сайбе веселиться, он ведь никого не похоронил. Немного выждав, чтоб оно не выглядело демонстрацией, попрощался, сославшись на желудок, и вышел в переулок. Шельн покинула теплое сборище сослуживцев вместе с ним.
– Мгла, что ты думаешь об этой истории? – негромко спросил Раймут, когда они отошли от «Костяного домика». – Бульварная ерунда или что-то было?
– И то и другое. Гилаэртис действительно побывал в королевском дворце, только приходил он туда не за канделябрами, а за Мареком. Я же тебе говорила, это почти любовь. Во дворце служит подружка Марека, тот у нее прятался. Гил не смог его утащить из-за оберегов, но переполох вышел, как в курятнике. Марек сегодня утром благополучно выбрался в город, и мне позарез надо с ним побеседовать. Они успели пообщаться, и мальчишка должен поскорее получить от меня дозу противоядия.
– А ты откуда все это знаешь?
– От его девушки. Нет, Раймут, я из кожи вылезу, но оставлю Гила ни с чем – или я не Лунная Мгла!

Под вечер Марека занесло в незнакомый лабиринт многоэтажных домов – сиротски-одинаковых, угловатых, с неряшливыми потеками на когда-то белой штукатурке. Он сам не заметил, как здесь очутился. Шел куда глаза глядят, погрузившись в раздумья.
Это «я тебе все объясню» царапало не хуже гвоздя в ботинке. Вот, значит, как…
Траэмонская буржуазия, к которой принадлежала семья Ластипов, придерживалась заветов, изложенных в «Книге Раданы»: не делай другому то, чего не хочешь себе, относись терпимо к чужим обычаям, при защите жизни либо чести не причиняй вреда сверх необходимого, смиряй в себе дурные страсти, будь милосерден к слабым, не воруй, не произноси вслух клевету, не твори злое колдовство, не мучай живые создания… Не сказать, конечно, чтобы все так уж неукоснительно соблюдали эти правила, но это было общепринятое мировоззрение, и Марек ничего не имел против. Хорошие правила, вполне себе разумные. Не то что у благобожцев с их кострами или у почитателей Морны-Жницы.
Сам он далеко не святой, но он же не собирается кому-то доказывать, что поступил правильно, переломав кости Фреште. Не нужно было так делать. А что касается Камонги – это уже другое, это не «сверх необходимого», а в самый раз. Если на миг представить, что он бы струсил и потихоньку смылся… Ему пришлось бы жить с этим до самого конца, словно с мелкой, но незаживающей раной. Наконец-то он убедился, что не уступает в крутизне другим парням – именно после Камонги, положив тех троих мерзавцев! Словно что-то неопределенное, но давно его мучившее наконец-то рассеялось. И все бы ничего, если б не «я тебе объясню».
Его почти мутило при мысли о том, что в этих диких байках о вырезанных селезенках и локтевых суставах – вырезанных до того, как жертвы умирали,  – есть, выходит, доля правды. То ли варварские замашки появились у темных эльфов вследствие долгой жизни в дебрях чаролесья, то ли тут сыграла роль крайняя степень ненависти к врагам… Разве мало просто убить? Все это идет вразрез с теми принципами и нормами, которые он считает правильными, но Гилаэртис уже не раз давал понять, что его мнение о происходящем не имеет никакого значения.
За очередным поворотом Марека поджидала сцена, будто на заказ – на тему его размышлений о членовредительстве: возле беленой стены, густо забрызганной красным и серо-фиолетовым, лежал ничком фавн в испачканном полосатом костюме, голова разбита, по булыжнику растеклась лужа крови, худощавое тело выглядит изломанным.
Вокруг собралась небольшая толпа. Растрепанная старуха в тапках на босу ногу взахлеб рассказывала, что фавна сбила машина – вылетела из-за угла и на него, не стала ни отворачивать, ни тормозить, и его, болезного, прямо на стенку отбросило, ударился головой, упал да и не встает… Гном с насупленными кустистыми бровями сердито заметил, что у пострадавшего размозжен череп, вон как мозги по стенке разбрызгались – встанешь после этого, как же! И даже не остановились, подхватила очевидица, сразу умчались, а машина была черная с золотом, видно, что важная… Марек спохватился: полицию наверняка уже вызвали, а ему встречаться с блюстителями закона противопоказано – и свернул в подворотню.
Анфилада грязных проходных дворов. Узкие улочки, затопленные вечерней тенью. В стене одного из домов широкая сквозная арка, и за ней, похоже, находится оживленная улица: пыхтение паровой машины, топот… Из-под арки выскочил взмыленный парень, чуть не налетев на него, крикнул:
– Беги!
– Куда? – удивленно поинтересовался Марек.
– Беги, убьют!
Поросшая пучками шерсти темная кожа, уши торчком, раскосые глаза, гротескно-некрасивое скуластое лицо – помесь человека и гоблина. От него разило потом, он выглядел до полусмерти загнанным. Цветастая пижонская рубашка прилипла к лопаткам.
Марек отступил от проема, на всякий случай нащупывая рукоятку спрятанного за поясом ножа.
Шум усилился, из арки выдвинулся черный с золотыми гербами паромобиль. Шофер скалит зубы в азартной ухмылке. Рядом, на переднем сиденье, – мужчина лет сорока пяти, с тяжелой челюстью и складчатыми подглазными мешками, на нем пурпурный мундир с широким отложным воротником, расшитым геральдическими символами: официальное одеяние королевского советника.
Марек шарахнулся в сторону, машина, сердито пыхтя, развернулась вслед за ним. Он повторил маневр – и опять чуть не попал под удар массивного сверкающего бампера. И у сановника, и у его шофера глаза одержимо горели. Как на охоте.
Щель между домами. Успел-таки туда втиснуться. Испачкав рубашку и разжившись свежими ссадинами, выбрался на соседнюю улицу. Будь он хоть немного покрупнее, вроде Фрешты, наверняка бы застрял.
– Эй! – окликнул его полугоблин, сидевший на корточках под стеной.
– Что это за придурки? – спросил Марек, подойдя к товарищу по несчастью.
– Не знаю, – тот говорил с придыханиями, невнятно, его грудная клетка ходила ходуном. – Гил знает, чем они обкурились или каких слопали мухоморов, но как меня увидели – так и давай гонять, а я ниче им не сделал.
– Думаешь, Гил в курсе?
– Не тупи, это ругательство, – парень раздвинул спекшиеся темные губы, выставив на обозрение тронутые кариесом клыки – поменьше, чем у гоблинов, но острее человеческих. – Ты знаешь кого-нибудь хуже Гила?
– Знаю одну сволочь из высокородных, Довмонта норг Рофенси. Этот тип в машине тоже какой-то норг. Может, они под заклятьем? Они на одной из соседних улиц сбили фавна, я видел.
– У тебя попить нету?
– Нет.
– Жалко. Я думал, может, у тебя в рюкзаке чего-нибудь есть…
Из-за длинного дома с укропно-луковыми зарослями на балконах выехал, сверкая позолотой, черный паромобиль. Теперь уже Марек крикнул:
– Бежим!
Полугоблин издал сквозь зубы панический стон, но резво вскочил на ноги, и они помчались по улице, высматривая, куда бы свернуть.
– Открыт сезон охоты на пешеходов! – проорал позади то ли водитель черной машины, то ли сам хозяин.
Пахнущий плесенью и кошачьей мочой промежуток между домами. С горем пополам протиснулись.
– Бежим дальше! – задыхаясь, предложил спутник Марека. – Не отстанут же…
Выгнутый мостиком переулок. Булыжник ловит, как зеркало, свет уходящего солнца. Продуктовая лавка в цоколе ветхой громадины из серого кирпича – можно укрыться там… Не успели. Полугоблин оказался прав. Сперва послышалось угрожающее пыхтение, потом из-за поворота вылетел паромобиль. Выходивший из лавки человек с большой бутылкой молока от удара отлетел на несколько шагов. Зазвенело стекло. Смешанное с кровью молоко медленно растеклось, украшая мостовую страшноватыми красно-белыми разводами.
– Я из аппарата консорта, уроды! – открыв дверцу, сообщил оцепеневшим свидетелям сидевший в машине сановник. – Я не буду тормозить перед каждым козлом, хрен дождетесь!
«Из „аппарата консорта“ – это что значит? – оторопело подумал Марек. – То есть он появился из какого-то механического или магического агрегата, принадлежащего консорту? Хомункулус, что ли?..»
Машина нацелилась прямо на них, отрезая от спуска в лавку, и опять пришлось бежать. Очередная щель вывела на другую улицу. Марек дернул дверь ближайшего подъезда: заперто, как и следовало ожидать. Подъезды многоквартирных домов, если это не совсем трущобы, всегда запираются от незваных гостей, без ключа не откроешь.
– Э, зырь сюда! – окликнул его спутник, показывая на водосточную трубу. – Уйдем по крышам. Лазать умеешь? Мы с тобой худые, выдержит. Только подожди, пока я до верха не долезу, а то обломится. Я живо.
Шум парового двигателя. Полугоблин начал по-обезьяньи карабкаться. Заскрежетало, и нижний сегмент трубы, с виду прочной и надежной, свалился на булыжник. Вцепившийся в нее парень, оглушенный ударом, жалобно замычал, помянул недобрым словом повелителя темных эльфов, с трудом сел.
– Вставай! – тормошил его Марек. – Они уже близко!
Страдальчески сморщив и без того гротескную физиономию, полугоблин ухватился за протянутую руку, неловко встал.
– Идем сюда, – Марек потащил его к спасительной щели.
Паромобиль догонял их, пыхтя и завывая – кто-то из сидевших внутри давил на клаксон.
Измученный погоней, еще не успевший опомниться после падения, полугоблин в двух шагах от укрытия оступился и растянулся на тротуаре.
Опершись ободранными до крови ладонями о пыльную брусчатку, приподнялся, принял сидячее положение. Он двигался слишком медленно, а машина мчалась прямо на него: если не отвернет, вытянутые ноги полугоблина, тощие, в желтых штиблетах и цветных полосатых носках, окажутся под ее левым колесом… Осознавая все это, Марек с ужасом смотрел на приближающийся паромобиль, но не только смотрел, одновременно еще и действовал: схватил своего спутника за ворот и сумасшедшим рывком втащил в укрытие. Машина пронеслась мимо, сверкнув лакированным черным боком.
– Пошли, – прохрипел Марек, прислонившись к заплесневелой стене. – Если у этих скотов есть огненные шары, они могут нас даже тут достать.
Очки с темными стеклами свалились и хрустнули под подошвой. Не трагедия, в рюкзаке лежат еще две пары. Полугоблин, подвывая сквозь зубы, выпрямился, и они двинулись к противоположному просвету.
– Я обоссался, – горестным тоном сообщил спутник Марека. – Можешь смеяться, обоссался. Ну, есть же предел…
У него это признание вызвало не смех, а вспышку бешенства: надо же затравить до такого унижения… Пусть пеняют на себя!
– Ты тоже можешь смеяться, но я сейчас убью их.
– Как – убьешь?.. – его дернули за рукав. – Эй, ты голову не потерял?
– Не потерял. Есть один способ.
– Магия? – догадался полугоблин. – Что ж ты тогда столько от них бегал?
– Это нежелательный способ. За мной кое-кто гоняется, и если я это сделаю – он узнает, где меня искать. Но этих гадов я все равно прихлопну, доконали. Ты лучше пока не вылазь. И приготовься: после того как я раздолбаю эту огрову машину, надо будет драпать отсюда со всех ног.
Дома цвета желтовато-серой оберточной бумаги. Окна верхнего этажа кажутся золотыми, а внизу растеклись прохладные сумерки. За углом ворчит машина-убийца.
Марек вышел на середину улицы. Он был уже не загнанной дичью, а приманкой и охотником в одном лице. Ага, вот и они… Черный паромобиль замедлил ход, дверца открылась.
– Беги, урод! – крикнул сановник. – Законы писаны для таких, как ты, а не для таких, как я! Знаешь, с кем имеешь дело? Таких, как ты, я могу давить пачками, и ничего мне за это не будет!
Марек повернулся и побежал, как будто совсем невменяемый от страха. Нарастающий шум за спиной. Резко остановившись, развернулся. Машина летит прямо на него, и эти двое предвкушают новую кровь. Уже можно разглядеть подсохшие красные брызги на капоте и лобовом стекле. Полугоблин, высунувшись из-за дома, что-то орал с отчаянной гримасой, но сейчас ничего не разобрать, звуки смешиваются в клокочущую какофонию.
Физиономия шофера дрогнула: увидев жертву вблизи, тот почуял неладное – но почуял слишком поздно, в последний момент. При таком разгоне уже ни затормозить, ни отвернуть…
Хруст сминающегося в гармошку капота, лязг разбитых вдребезги механизмов. Оглушительное шипение, грохот, и все вокруг заволокло паром – еще и котел рванул.
Марек добрел, пошатываясь, до стены. На верхних этажах со стуком распахивались окна. Обитатели нижних этажей пока не высовывались: вдруг еще что-нибудь взорвется.
Сквозь белесый туман виделась куча обломков, битое стекло, кровавые ошметки – все вперемешку. Гилаэртису будет на что посмотреть… Подумав о нем, Марек спохватился и убрал щит – эльфийский незримый щит, в который врезалась на полной скорости машина-убийца.
Сматываться с места происшествия нужно немедленно, но, если все тело ватное, далеко не уйдешь. Кто-то схватил его за плечо. Он оглянулся, готовый увидеть Гилаэртиса – или кого-нибудь незнакомого, если тот будет под личиной, – но это оказался всего-навсего полугоблин.
– Лихо ты их уделал! Так ты эльф?
– Я человек и собираюсь остаться человеком. Мне бы свалить отсюда, счет на минуты.
– Ну, так и я о том же! Щас барбосы прикатят, следственную разбираловку начнут… Линяем. А что ты эльф – я не в обиду сказал, просто вначале не врубился. Если б ты меня не выдернул, они бы мне ноги переехали, так что, считай, за мной должок. Давай сюда, я дорогу знаю.
Проходные дворы. Спутник болтал без умолку – нервическое оживление, последствие пережитого шока, а Марек, как с ним бывало и раньше, приходил в себя молча.
– Подожди, – он остановился. – Очки достану, у меня есть запасные.
– Так солнце же почти село… Или у тебя зрение плохое?
– Это для маскировки. Чтоб не видно, что я эльф.
Шнурки рюкзака удалось развязать с третьей попытки. Пальцы дрожали. Интересно, это с перепугу – или столько сил отнял щит, остановивший машину с двумя психопатами?
– Скорее, Гил побери! – поторопил спутник, беспокойно озирая окна дома, возле которого они остановились.
– В прошлый раз чуть не побрал, так что спасибо за пожелание, – огрызнулся Марек, доставая футляр с запасными очками.
– Так ты, что ли, не просто помесь, а из настоящих эльфов, которых в чаролесье забирают? – полугоблин присвистнул. – Вот те на… А чего оберегов не носишь?
– Кто сказал, что не ношу?
Обереги были спрятаны под бинтами. Это придумала Дафна, с которой Марек еще раз увиделся, перед тем как смыться из королевского дворца. Надел очки, потом забросил за спину рюкзак, и зашагали дальше.
– Меня зовут Мугор.
– Меня Марек. Не знаешь, где тут можно переночевать, чтобы вопросов не задавали?
– Так пошли ко мне! Я же сказал, за мной должок. Я сегодня вечером к подружке собирался. Личная жизнь, сам понимаешь… Так не в мокрых же штанах на свидание тащиться – враз впечатление испортишь. Убил бы гадов.
– Я их уже убил, – напомнил Марек.
– Кстати, как у тебя получилось?
– Призрачный щит. Я был в Сильварии, меня вытащили, повезло.
– Там научился?
– Там. Не надо больше вопросов, меня ломает об этом вспоминать.
– Жалко, что я не эльф, – невпопад заметил Мугор, пнув подвернувшуюся жестянку. – Видишь, быть полугоблином – это совсем не то, что быть полуэльфом. Меня ведь не признают за своего ни люди, ни гоблины. Кое с кем общаюсь, а все равно белая ворона. Тебе не понять, сытый голодному не верит. Ничего, сейчас дойдем, надену сухие портки, сварим кофейку покрепче… Я не торчу с кофе, как настоящий гоблин, но тоже чуток забирает.
Он жил в одном из больших домов на Дождевой горке, в мансарде под самой крышей. Длинная комната с беленым косым потолком. На столе захватанная лампа с двумя потускневшими шариками-светляками. К выцветшим обоям пришпилены акварельные этюды. Дичайший беспорядок. За окнами, в сгустившихся сумерках, россыпь сияющих цветных бусин и теплых желтых квадратиков.
Морщась от внезапной боли в боку, Марек осторожно уселся на ближайший стул. Вся эта беготня не пошла на пользу пострадавшим ребрам, хотя Дафна и сделала ему тугую повязку наподобие корсета.

Все вышло не так, как Парлут себе представлял, и теперь надо срочно что-то придумать, чтобы объяснить окружающим (а в особенности ее величеству Элшериер!) отсутствие Дафны. Объяснение должно быть веским, благовидным, не провоцирующим лишних вопросов… Чтобы никому не взбрело в голову проверить информацию или, тем паче, начать поиски.
Дафна сидит взаперти в потайной комнате, и никто, кроме Парлута, об этом не ведает. Так будет лучше для всех – и для него, и для самой Дафны, и для процветания Королевства Траэмонского.
Честное слово, не замышлял он ничего дурного. Всего-навсего хотел побеседовать о расторжении ее помолвки с Мареком Ластипом. Из баллад, кои поются для услаждения королевского слуха придворными бардами, из театральных пьес, трагических и комических, а также из циркулирующих в великосветском обществе сплетен консорт знал, что некоторые барышни в таких ситуациях выкидывают нежелательные фортели. Например, совершают брачный обряд тайком, поставив своих опекунов в некрасивое положение, а то и вовсе сбегают с милым навстречу приключениям, ищи-свищи потом… Анемподист подобных осложнений категорически не хотел, поэтому зазвал племянницу для разговора в укромное помещение в глубине своих покоев.
Дверь запирается на ключ и на засов, да еще задвигается шкафом с заморскими раритетами, который ездит на шарнирах туда-сюда, если нажать на потайной рычаг. На витражном окне двойные решетки. Если Дафна вдруг поведет себя, как девицы из тех историй, и не захочет расставаться с Мареком – пусть посидит тут денек-другой, пока не образумится.
Жаль, что не оборудована сия секретная комната защитой от чужих снов, а то бы сам в ней давеча укрылся… Впрочем, дело прошлое, да и не пострадал он ни в малейшей степени от этой якобы страшной напасти.
На стол поставил вазу с печеньем и заморскими шоколадными конфетами, собственноручно заварил ароматный чай. Разговор будет добрый, доверительный… Чтобы племянница не заподозрила подвоха, шкаф на шарнирах он отодвинул загодя, а находящуюся за ним дверь распахнул настежь и занавесил парчовой драпировкой.
Когда уселись за стол, он сперва предложил Дафне угощение, а после заговорил. С полчаса увещевал ее мудрыми речами, являя образец здравомыслия отменного и искушенности в житейских делах. Его бы и еще на полчаса хватило, но когда сделал паузу, чтобы промочить горло остывшим сладким чаем, Дафна сказала:
– Дядя, я абсолютно с вами согласна. Я и сама хочу расторгнуть эту помолвку. Марек хороший, но мы с ним друг друга не любим, так будет лучше для нас обоих. До сих пор я не заговаривала об этом из уважения к воле моих родителей, но теперь, раз эту тему подняли вы, мой опекун… Марек ведь четвертьэльф, а если пройдет инициацию в Сильварии – станет настоящим эльфом, куда мне такого мужа? Сейчас он на распутье, сам еще не определился, чего хочет. Рассказывал, как ужасно Гилаэртис с ним обращался, а у самого, когда говорит об этом Гилаэртисе, глаза так и светятся – видел бы он себя со стороны!
– Постой-постой… – нахмурился Парлут. – Так ты с ним встречалась?
– Конечно. Вы же сами учили меня, что самое ценное – это информация. Я была бы плохой ученицей, если бы не получила из первых рук информацию о чаролесье и темных эльфах. Мы встретились в Пассаже, когда я в последний раз туда ездила. Посидели в буфете, мне было любопытно его послушать. Думаю, Марек обрадуется, когда узнает о расторжении помолвки. Вдруг он полюбит другую девушку… – Дафна вздохнула и грустно улыбнулась. – И вообще, он мальчишка-подросток, а я хочу выйти замуж за взрослого человека.
«Да какая же она у меня умница!» – расчувствовался Парлут, машинально макая печенье в чай.
Он-то боялся, что она поведет себя как глупая влюбленная девчонка из слезной баллады, а она такой неслыханный пример добродетельного разумения продемонстрировала… Вот о ком надо слагать баллады! Гм, потолковать, что ли, с кем-нибудь из придворных бардов?
От сердца отлегло, и консорт, уже просто для порядка, ворчливо поинтересовался:
– А та нахалка все еще гостит у тебя?
– Не беспокойтесь, дядя, я уже ее выдворила. Во дворце ей делать нечего.
– Небось и платье свое синее ей подарила?
– Нет, платье осталось у меня, – Дафна засмеялась, но как-то невесело, словно что-то ее томило. – Дядя, я выйду замуж за человека, который не будет похож на эльфа. Я считаю, муж не должен быть красивей своей жены.
– Таких кандидатур у меня на примете сколько угодно! – обрадовался Парлут. – Правильно, с лица воду не пить. Главное – полезные связи, финансовые и политические перспективы, и тут надобно хорошенько все просчитать…
– Обязательное условие – чтобы я ему нравилась, чтобы он испытывал ко мне привязанность.
– Ну, вот это уже не суть важно…
– Нет, дядя, очень важно. Всякое бывает, и если ситуация вдруг изменится, соображения выгоды могут оказаться ненадежными, а личная симпатия – совсем другое дело. Когда у меня появится новый жених, я что-нибудь придумаю, чтобы устроить проверку, и только после этого выйду замуж.
Анемподист снова решил, что она, пожалуй, права, снова умилился ее похвальному трезвомыслию, удивительному для столь юной особы, – и вслед за этим допустил роковую ошибку.
Подумалось: если они сошлись во мнениях относительно Дафниного замужества, она и его проект по достоинству оценит… О проекте следовало молчать.
– Знаю я, Дафна, как сократить численность больных и недужных в нашей стране. Есть у меня план необыкновенный… Перво-наперво издадим указ, чтобы все врачеватели и знахари, лекари и аптекари занимались своим делом под патронажем государства, чтобы никто из них не смел самовольничать. А после за больных возьмемся… Устроим перепись всех хворых – раз. Поднимем налоги на лекарства и вынудим аптекарей изрядно поднять цены – два. Примем закон, чтобы лекарства всем малоимущим отпускали за счет ее величества королевы – три. В законе том будет прописано, что бесплатные лекарства выдаются в аптеках токмо по рецепту установленного образца с печатью особенной – четыре. Лекари и врачеватели получат строжайшее указание те рецепты сроком на один месяц выписывать – пять. Каждый больной будет привязан к одной-единственной аптеке, и в других аптеках получить надобное лекарство никак не сможет – шесть. Разорять на эти дела королевскую казну мы не станем, поэтому лекарств будет намного меньше, нежели требуется, – семь. Если кто не успел за месяц нужное снадобье получить, а таких у нас будет большинство, пускай снова идет к лекарю за рецептом – восемь. И у врачевателей, и у аптекарей вследствие этого будут скапливаться преогромные очереди нуждающихся в лечении – девять. Это будет повторяться снова и снова, по замкнутому кругу – десять. Ну, Дафна, что, по-твоему, получается?
– Заклятие «скользящей петли»… – прошептала девушка. – Только выстроенное не магическим способом, а с помощью государственных указов, но все равно действует, как известная «скользящая петля» Амаригуса…
Дафна училась вместе с королевой, и в числе прочих премудростей их ознакомили с теоретическими основами различных разделов магии. Вот умничка – ученье, стало быть, пошло ей впрок! Парлут почувствовал гордость за племянницу и не придал значения переменившемуся выражению ее лица.
– Именно, именно… – кивнул он, наградив ее за догадливость поощрительной улыбкой.
– Дядя, вы шутите? Это же просто какой-то ужас…
Консорт слегка обиделся:
– Не ужас, а мой оздоровительный проект, который в ближайшее время будет претворен в жизнь! Как ты думаешь, Дафна, – оглянувшись на запертую дверь смежного с секретной комнатой кабинета, он доверительно понизил голос, – что надобно для того, чтобы в Королевстве Траэмонском стало меньше больных?
– Получше их лечить, – побледневшая девушка смотрела на него без улыбки, с непонятной тревогой. – Бороться с теми причинами, которые приводят к болезням…
– А вот сейчас ты рассуждаешь, как все, – Анемподист с оттенком разочарования покачал головой. – Не угадала. Я нашел радикальное решение… – он еще больше понизил голос, до заговорщического шепота. – Нужно, чтобы все они умерли!
– Что?.. – племянница со стуком поставила чашку, испуганно выпрямилась на стуле и как будто одеревенела.
– Они должны умереть, – досадуя на ее внезапную непонятливость, повторил консорт. – Тогда их будет меньше! Арифметика, Дафна, выигрыш в процентном соотношении… Нехватка лекарств ускорит их конец вдвое, а переживания по этому поводу – втрое, вчетверо, улавливаешь? Королевству нужны здоровые подданные-налогоплательщики, а от обузы немощной надлежит избавляться. Чего испугалась, это касается только низших слоев населения. Мы, правящая элита, будем жить, как раньше. И, конечно, те полезные члены общества, у которых найдутся деньги на дорогие лекарства, ничуть не пострадают, просто у них появится стимул усердней трудиться и больше зарабатывать, а остальной народ подвергнется оздоровлению в соответствии с моим проектом!
– Каким образом вы до этого додумались? – тихо спросила Дафна, глядя с опаской, словно перед ней сидит не дядя родной, а пещерный тролль, который, того и гляди, схватит ее чешуйчатыми ручищами да голову открутит.
– Озарило, – буркнул Парлут. – Я-то думал, ты умная, все поймешь.
– Но это же настоящее убийство! Если вы захотите провести такую реформу, вас никто не поддержит.
– Еще как поддержат! Я экономическое обоснование предоставлю – сколько можно выгадать, если королевские пособия страждущим от телесных недугов будут оставаться в казне. А что до возможных выражений недовольства и уличных беспорядков, так хворый против здорового не воин. Я все рассчитал, не волнуйся.
– Нет ни одного государства с такими кошмарными порядками!
– Ошибаешься, Дафна. Есть, только не в нашем мире.
Не следовало этого говорить. Ни в коем случае не следовало. Разве кто-то тянул Парлута за язык? Нет же, брякнул на свою голову… И когда девчонка спросила – в каком, мол, мире, еще и разъяснил: в том самом, из которого приходят к нам странные сны во время затмений.
Дафна поглядела на него одновременно и со страхом, и с облегчением.
– Так вы попали под влияние чужих снов?! Я-то испугалась, что вы сами все это придумали… Дядя, вам надо срочно обратиться к магу, чтобы снять наваждение, – тут она запнулась. – Но… Вы же консорт… Вы же…
Вот-вот. Лицо, подверженное воздействию снов чужого мира, по закону не может быть консортом, так что ему надо не только обратиться к магу, но еще и сознаться в обмане, сложить полномочия… Позор. Конфискация львиной доли имущества в королевскую казну, пожизненная ссылка в какое-нибудь захудалое имение… Но все это произойдет, если племянница проболтается, а она не проболтается. Не сможет.
Угрюмо поглядев на расстроенную девушку, Анемподист поднялся со стула, вышел из комнаты, захлопнул дверь и повернул в замке ключ. Все было приготовлено заранее – на тот случай, если она заартачится насчет своей помолвки с Мареком.
Постоял у двери, послушал: тихо. Теперь она оттуда не выйдет. Сама виновата.

– …Мой папа был извращенцем. Все подряд трахал, приволокнулся за гоблинкой. А она, стерва, каких по одной на тыщу, связалась с ним из принципа, назло своим родичам. Продолжалось это безобразие недолго, но хватило, чтобы появился я. Травить плод она не стала тоже назло родне и по той же причине не сдала меня в приют. Ей всегда хотелось только одного – всех уделать, а саму ничем не прошибешь, как будто у нее драконья шкура. Алименты с папаши тянула, как упырь, у нее мертвая хватка, но потом он подцепил дурную болезнь – не то от водяницы, не то от морской русалки, такая пакость, что им самим хоть бы хны, а если человек заразится, весь кровяными бородавками изойдет. Ну, и помер. Когда мне стукнуло пятнадцать, мать выставила меня на улицу, чтобы кормился сам и не мешал ее насыщенной личной жизни. Я первым делом свалил из гоблинского квартала, а то меня шпана, естественно, била – за то, что выродок. А вторым делом стал перспективным начинающим художником. Глянь: все, что на стенках висит – мое, а над этим я сейчас работаю.
Мугор показал на мольберт в углу. Малиновый крокодил на канареечном фоне держит в зубах букет, похожий на веник.
– Сам знаю, что фуфло, – хозяин мансарды покаянно вздохнул и плутовато ухмыльнулся одними глазами, – но для меня верный кусок хлеба с ветчиной. Раз в три дня бесплатные обеды по купонам плюс ежемесячное пособие от благотворительного совета по опеке молодых дарований. Во как надо жить, учись! Только для тебя этот способ не проканает. Ты эльф, от тебя по определению ожидается тонкий художественный вкус. А я полугоблин – стало быть, самородок, и одно уже то, что я интересуюсь искусством и пытаюсь чего-то творить, удивительно и достойно поощрения, сечешь? Моя нелегкая судьба и этнографические комментарии имеют больше весу, чем объективные достоинства этой мазни, вот так-то! Погоди, я еще в моду войду… Одно плохо, мамаша тогда сразу объявится, чтобы воспользоваться плодами. Я же говорю, хватка у нее – ого-го!
Мугор рассуждал, сидя с кружкой кофе на подоконнике распахнутого окна. У него за спиной плавало в солнечном бульоне множество крыш, тянулись из труб дымки, таяли поднимавшиеся снизу, со дна улиц, облака пара.
Единственный слушатель, Марек, валялся на его кровати. Если точнее – лежал на спине, вытянув руки по швам, и изнывал от боли в боку. По ребрам его пнули грамотно, со знанием дела. Определенно что-то треснуло. Но Гилаэртис, видимо, решил в этот раз понапрасну его не мучить, и после вызволения из подвала Марек вначале ничего не чувствовал – ни когда стоял, прикрученный к балясинам лестницы в Сабинином домике, ни когда выбирался оттуда через дыру в стене, ни когда бежал по ночным улицам. Даже забыл о том пинке. Эльфийские чары, избавляющие от боли, ослабли только под утро, когда он вышел на проспект Шлемоблещущих Героев, и впереди на фоне светлеющего неба выросла громада королевского дворца. Потом Дафна сделала ему перевязку и дала обезболивающее снадобье, не такое эффективное, как чары Гилаэртиса, но тоже ничего. А сейчас даже оно не помогает. Расплата за вчерашний сумасшедший забег.
– И общаюсь я не с кем попало. Сам увидишь. Я тебя с интересными людьми познакомлю! Вечером пойдем, как солнце сядет. Такие люди, они первого встречного в свой круг не принимают, но у тебя будет моя рекомендация.
– Не эльфы?
– Шутишь? Я же сказал – люди.
Мугор поставил кружку на подоконник и подошел к позеленелому медному тазу с замоченными брюками. Философски вздохнув, засучил рукава. Рядом, на краю захламленного столика, примостилась коробка порошка «Волшебная стирка», на ней деловитая белка в фартуке, в ореоле радужных мыльных пузырей, тоже трудилась над тазом с бельем. Привет из прежней жизни. Картинку эту, между прочим, Марек придумал, а отец одобрил.
Воду пришлось менять два раза. Марек слышал, как полугоблин переругивается в коридоре с соседями: он был не единственным жильцом поднебесного этажа, а санузел с водопроводным стояком – один на всех здешних обитателей. Наконец выстиранные штаны заняли место на протянутой через всю мансарду веревке, а Мугор взялся за гостя:
– Че разлегся, как обожравшийся кот? Вставай, приведи себя в порядок. Мы же к людям пойдем! Это тебе не сильварийская шатия, а такие люди, перед которыми надо выглядеть на высоте.
Марек мог бы возразить, что как раз «сильварийская шатия» в том, что касается внешнего облика, всегда была на высоте, и не каждый придворный кавалер с ней сравняется. Эльфы же все-таки, хоть и бродяжничают по лесу. Мог, но промолчал. Не хотелось ему за них заступаться. Я тебе все объясню.  Ага, но кто сказал, что он станет эти объяснения слушать?
Попытался сесть, скроив такую гримасу, что любой гоблин обзавидуется.
– Ты чего? – удивился приятель.
– Ребра ноют. Паскуда одна пнула.
– А-а… – протянул Мугор, теперь уже с уважительной интонацией. – Ты же парень крутой, и жизнь у тебя… Ну, в общем, соответствующая, сразу видно.
Этот комплимент подействовал, как целебный бальзам, и Марек героически поднялся с кровати, проигнорировав боль.
На встречу с интересными людьми отправились после захода солнца. Опять задворки. Сквер с благоухающей на всю округу общественной уборной, призывно белеющей в сумерках. Похожее на темный корабль здание, окруженное строительными лесами. Площадка с паромобилями, обведенная мерцающей охранной чертой.
– Не наступи, – предупредил Мугор. – Сразу трезвон поднимется. Ха, умники, поставили свои рыдваны в магический круг! Не угонишь, а камнем зафигачить – никаких проблем! Сечешь, закидать можно кирпичами и дохлыми кошками, я б на спор закидал, и не догнали бы…
Художник-самородок уживался в его душе с истинным гоблином, и никаким раздвоением личности он по этому поводу не мучился.
Марек начал беспокоиться: куда они идут, избегая людных мест, почему столько таинственности? Может, знакомые нового приятеля – какие-нибудь заговорщики, и на этот раз он влип почище, чем с Сабиной?
За стройкой был еще один сквер. В беседке, оплетенной душистым горошком, маячили тени, звучали негромкие голоса, женский смех. Общий интонационный рисунок не сулил ничего угрожающего, но первое впечатление могло быть обманчивым.
– Это наши, – предупредил шепотом полугоблин. – Все в сборе, сейчас тебя представлю! Сними очки, у нас так полагается.
Самую красивую из девушек звали Пиама Флоранса. Высокая и фигуристая, собранные в тяжелый узел темные волосы закреплены гребнем с перламутровым украшением в виде цветка магнолии. Она же тут верховодила, как понял Марек, и от ее мнения зависело, примут новичка в компанию или нет. Встретив его взгляд, она поощрительно улыбнулась. Скорее всего, примут.
Подружка Мугора Берта, маленькая пухленькая блондинка с неожиданно тонкой, в рюмочку, талией – без магии не обошлось, хотя такие способы чреваты опасными побочными эффектами. Мама однажды рассказывала заглянувшей в гости Дафне, что в молодости хотела это сделать, но так и не рискнула, испугавшись осложнений.
Третья была Евника, тоже блондинка, но худая и повыше ростом, ее агрессивный холодноватый взгляд царапал, как острие ножа. А четвертая, Макрина, задрапировалась в экзотическое одеяние, сплошь украшенное разноцветными плетеными шнурками – кроме них, ничего не рассмотришь, и спрятала волосы под тюрбаном, сооруженным из радужного шелкового шарфа, сколотого золотой брошью. На виду только лицо – гладкое, полное, невозмутимое, с яркими губами.
Трое молодых людей одеты с элегантностью салонных франтов. Арчи, Сегер и Бурундук.
При знакомстве прозвучали одни имена, а Бурундук – и вовсе прозвище. У последнего лицо было аристократически породистое, нос с изысканной горбинкой. Наверняка высокородный, по меньшей мере чей-то незаконнорожденный отпрыск.
– Морда гоблинская, ты кого привел? – смерив Марека бесцеремонным взглядом, осведомилась белобрысая Евника. – Это же эльф, он нас не поймет!
– Научим – поймет, – заступился Мугор. – Он не тупой. Меня вчера бешеная машина чуть не задавила, а он прямо из-под колес за шиворот выдернул. Свой человек, хоть и эльф.
– Ладно, пусть будет, – решила Пиама Флоранса. – Тогда сразу устроим ему инициацию.
От этого обещания Марека передернуло – и не только внутренне, потому что полугоблин, поглядев на него, счел за лучшее объяснить остальным:
– Не надо при нем такие слова говорить, ему от этого стремно. Его уже крали один раз, он обереги носит – под бинтами, замаскированные.
– Я не то имела в виду, – девушка подарила Мареку улыбку благосклонной богини. – Наша инициация – это приятное путешествие по ресторанам и кофейням, смакование блюд, застольные беседы, вызов общественному мнению. Сегодня мы собираемся в «Индейку и сыр». Они четыре раза в месяц устраивают роскошный гостевой стол, вход по билетам – как раз то, что нам требуется.
Все, кроме Марека, обменялись многозначительными тонкими ухмылками.
– Пошли! – властно скомандовала Пиама Флоранса, взяв его под руку. – А то профаны без нас все умнут.
По дороге он успокоился и подумал, что на будущее не стоит так по-дурацки выставлять напоказ свои больные места. Молодец, ничего не скажешь! Напрасно, что ли, целый год изучал в колледже изящную словесность? Слово – это всего лишь слово, и у него могут быть разные значения, в зависимости от контекста. Специально несколько раз повторил про себя «инициация», пока не надоело.
Ресторация «Индейка и сыр» находилась на Несчастливом канале, названном так потому, что во время его строительства все время случались какие-нибудь неурядицы. То тролли-землекопы перепьются и пойдут громить окрестные лавки, то кто-нибудь из прохожих в потемках в траншею свалится. Потом разобрались, в чем дело, и проклятие с этого участка земли сняли, а название так и осталось.
Марека отрядили за входными билетами на девять персон. Он сперва слегка испугался – у него не так много денег, чтобы угостить большую компанию, но потом оказалось, что каждый платит за себя сам. С пачкой нарядных лакированных прямоугольников вернулся к остальным, поджидавшим за углом. Те опять обменялись, посмеиваясь, непонятными взглядами. Почему-то они сомневались, что любой из них обернулся бы с билетами так же запросто, как оно получилось у Марека.
Расставленные вдоль стен «гостевые столы» ломились от закусок – бери, сколько душа пожелает, все оплачено заранее, только спиртное надо покупать отдельно. Ресторанная прислуга и кое-кто из посетителей поглядывали на вновь прибывших с каким-то странным напряженным вниманием. Марек вначале обмер – эльфы, засада! – но потом опомнился: станут эльфы ловить его такой толпой… Многовато чести, одного Гилаэртиса хватит. И к тому же здешняя публика смотрит не то чтобы на него, а скорее на всю компанию.

Дафна знала, как можно выбраться из этой комнаты: за зеркалом начинается потайной ход, который ведет в заброшенную кладовку со старыми щетками и свисающими с потолка лохмотьями паутины. Со стороны коридора кладовка заперта на крючок, но его нетрудно поддеть изнутри, просунув в щель шпильку. Это открытие они с Элше сделали еще лет десять назад, а во время своей недавней ревизии Дафна убедилась, что все осталось по-прежнему. Хорошо, что не сказала об этом дяде Анемподисту. Она тогда колебалась – сказать или нет, но решила, что пока не стоит. Дядя наверняка приказал бы все наглухо заколотить.
Она может уйти отсюда в любой момент, но лучше с ним договориться. Компромисс: он выпускает ее на волю и отказывается от своего безумного проекта, а она молчит о том, что он подвержен влиянию чужих снов. Дафна объяснила, что выдавать его ей невыгодно: если граф норг Парлут попадет в опалу, она тоже все потеряет, и, раз уж он больше не верит в ее доброе отношение, пусть хотя бы это учтет. А дядя вроде бы все учитывал – и то ругал ее за бессердечие и черную неблагодарность, то слезно клялся, что никогда не причинит ей ничего дурного, но признать «оздоровительный проект» дурацкой затеей ни в какую не хотел. Он воплотит свой замысел в жизнь, и точка.
Консорт вел себя, как одержимый. Да это и есть одержимость, не случайно таким, как он, закон запрещает занимать высокие государственные должности.
«Он не плохой, он просто не в себе, – вздыхала сникшая Дафна после очередного ожесточенного спора через дверь. – Сам он никогда бы не додумался до идеи уморить всех больных…»
В том-то и опасность снов чужого мира, что они порождают навязчивые наваждения, которые человек принимает за плод собственной умственной работы.
Это забавно, пока дело не коснется близких тебе людей. Дафна не хотела устраивать дяде неприятности, но ведь он уже ознакомил со своим проектом Три Палаты, уже заручился одобрением партии Дубовых Листьев, уже ухитрился убедить всех, кого надо, в экономической целесообразности своей реформы… Он сам ей об этом рассказывал, настаивая на том, что кругом прав, и все это поняли, одна Дафна почему-то упрямится и не понимает.
Навещал он ее каждый день. Дверь не отпирал, но внизу находилось окошко, через которое можно просунуть поднос с едой, тазик с водой для умывания или ночной горшок.
– Дафна, что-то у тебя голос нездоровый… Ты, часом, не заболела? – интересовался дядя с той стороны. – А то, может быть, ты рассчитываешь на бесплатный тромбо-ас или иммуноглобулин?
Дафна не знала, что такое «тромбо-ас» и «иммуноглобулин», но в дядиной интонации угадывалось какое-то нехорошее затаенное ожидание, и она отвечала, стараясь говорить бодро:
– Нет, спасибо, я хорошо себя чувствую.
А то вдруг он решит, что она больна и ее тоже надо убить?..
Воздух затхлый, и никак не проветрить. Старая кирпичная кладка толщиной в несколько локтей, за оконной решеткой маленький туннельчик, разве что кошка пролезет, а в конце – запыленный витраж и еще одна решетка. Свет еле сочится. Душный полумрак, в послеполуденные часы пронизанный зыбким цветным лучом. До окна не добраться. Впрочем, нет необходимости выбивать его, чтобы позвать на помощь, она ведь и так может отсюда выйти, воспользовавшись потайной дверцей за зеркалом. Но это будет означать, что она объявила дяде Анемподисту войну, и все, что связывало их раньше, перечеркнуто.
Попробовать еще раз с ним поговорить? Вдруг это проклятое наваждение ослабнет и он все-таки образумится?
Бледная, опухшая от слез Дафна сидела на полу, прислонившись к стене – так хоть чуть-чуть прохладней, – и мысленно перебирала аргументы, готовясь к новому спору. Как ей хотелось выпутаться из этой истории, никому не навредив – ни себе, ни дяде, ни тем, кого он собрался «осчастливить» своей реформой!

Вредная Евника оказалась права: Марек их не понял. Ну, не мог он понять, чего хорошего в том, чтобы ввалиться в ресторан с «гостевыми столами», или на свадьбу к незнакомым людям, или на поминки, куда по обычаю пускают всех желающих, нажраться там до отвала, потом сбегать в уборную или на задний двор, сунуть два пальца в рот и исторгнуть из желудка все только что съеденное, а после вернуться за стол – и по второму кругу, и по третьему… Зачем?! То ли врожденная эльфийская утонченность не позволяла ему проникнуться нехитрыми радостями простых смертных, то ли, наоборот, как раз отсутствие утонченности мешало ощутить всю прелесть такого времяпрепровождения.
Он бы расстался с новыми знакомыми после первого же раза, если бы не Пиама Флоранса. Наконец-то у него есть настоящая любовница, как у самостоятельного взрослого парня! И к тому же красивая. Ради нее он каждый вечер слонялся с Сотрапезниками в поисках «харча», как они это называли. Ел немного, на один раз, в дальнейшем не участвовал, отговариваясь поврежденными ребрами, которые от рвотных спазмов сместятся и разболятся. Пиама Флоранса видела, что у него грудная клетка перебинтована, и объяснение принимали на веру, хотя он морочил им головы.
Ребра беспокоили его в течение нескольких дней, потом все прошло. То ли за это надо сказать спасибо повелителю темных эльфов (пусть Марек и не хотел говорить ему спасибо за что бы то ни было), то ли, как и предполагала Шельн, в нем понемногу начала просыпаться способность к быстрой регенерации. Судя по ощущениям – все зажило, а повязку он не снимал из-за Сотрапезников, чтобы и дальше ссылаться на травму.
Он попытался выяснить у Пиамы Флорансы, для чего ей все это нужно.
– Неужели тебе незнаком голод? – глядя на него из-под царственно длинных ресниц, усмехнулась та. – Харч – это не просто еда, это для меня то же самое, что кровь для вампира. Меня сводит с ума вкусная пища, но я хочу остаться стройной. Посмотри, разве ты видел у кого-нибудь еще такой плоский живот при выпуклых, как спелые дыни, ягодицах?
Она горделиво изогнулась, стоя на коленях и оглаживая свои шелковистые бедра, и Марек перестал ломать голову над посторонними вопросами. Потом любопытство вернулось, но Пиама Флоранса каждый раз переводила разговор на свою внешность – как будто она была произведением искусства, о котором можно написать целую монографию, или парком с аллеями, фонтанами и цветниками.
Смешливая Берта, подружка полугоблина, обожала сладкое, но боялась растолстеть. Еще ей нравились сами по себе приключения Сотрапезников: нашкодить и сбежать – это пикантно, это здорово, тут они с Мугором были единодушны, недаром тот говорил, что в душе его девушка немножко гоблинка.
Ехидную тощую Евнику привлекала возможность кому-нибудь испортить настроение – хозяевам заведений, посетителям, гостям на свадьбах и поминках, куда Сотрапезники вторгались без приглашения, но с таким видом, словно они тут давно ожидаемые персоны. Если доходило до стычек, Евника с удовольствием скандалила и оставляла за собой последнее слово. Она пыталась соперничать за главенство в компании с Пиамой Флорансой, но из этого ничего путного не выходило – словно гиена наскакивает на львицу. Флиртовала с Арчи и Сегером, раньше у них был любовный четырехугольник с участием Пиамы, но теперь та увлеклась Мареком, и оба прежних кавалера достались Евнике. Она постоянно старалась столкнуть их лбами, однако те смотрели на это, как на игру, в которой надо соблюдать меру, и дальше ленивого соревнования в колкостях дело не заходило: любовь – это вам не харч! Евника и других норовила поддеть. По секрету сообщила Мареку, что Пиаме Флорансе тридцать четыре года, а вовсе не двадцать пять, как та заливает. Он не поверил.
Арчи и Сегер косили под куртуазных и пресыщенных завсегдатаев аристократических салонов, туманно намекали на свои громкие титулы, но Марек по некоторым малозаметным черточкам понял, что на самом деле оба происходят из того же сословия, что и он сам – сыновья городских буржуа среднего достатка. Эти догадки он держал при себе: парни его не задирают, и он с ними ссориться не будет.
Бурундук, скорее всего, тоже понимал, что они пускают пыль в глаза остальной компании, и тоже помалкивал. Вот он, похоже, был настоящим аристократом, хотя выдавал себя за негоцианта из портового города Хавдага, «торговой столицы» Королевства Траэмонского. С Сотрапезниками его связывала причина простая и понятная: больше всего на свете он любил вкусно поесть.
Макрина, в своем одеянии с болтающимися цветными шнурками похожая на диковинную заморскую деву-птицу, нравилась Мареку даже больше, чем Пиама Флоранса, но ее как будто окружала стеклянная стена. В ней было что-то загадочное, недосказанное. Он до сих пор не знал, какого цвета у нее волосы, все время спрятанные под шелковым тюрбаном. Может, на самом деле там не волосы, а перья? Или скопище мелких извивающихся змеек, как у Лунной Мглы, когда та принимает свой истинный облик? На виду оставлено нежно-смугловатое лицо, задумчивые глаза цвета черного кофе, пухлые вишневые губы. Марек интуитивно чувствовал, что эта девушка посложнее и поинтереснее, чем остальные Сотрапезники. Ее-то что с ними связывает?
Однажды, после очередного «набега за харчем», Марек напросился к ней в провожатые (Пиама Флоранса в тот вечер покинула их на середине веселья, какие-то семейные обстоятельства), и по дороге ее пробило на откровенность.
– Когда я училась в школе, у меня была любовь с одним мальчиком вроде тебя – первая и последняя, и не надо мне больше никакой любви. Я тогда столько всего хлебнула, что на всю оставшуюся хватит.
– Залетела? – с сочувствием спросил Марек.
– Да нет, меня еще в двенадцать лет знахарка научила предохраняться. Просто, когда он исчез, его близкие во всем обвинили меня.
– Как – исчез?
– Исчез, и все. Бесследно и бесповоротно. Я же говорю, он был вроде тебя. Полуэльф.
– И не был застрахован?
– Инспектор за ним ездил, но так и не нашел. Не всех же спасают.
– А ты при чем?
– Надо же на кого-то помои слить! Сильвария далеко, а я рядом. Это случилось, когда мы гуляли в Жасминовом парке недалеко от моей школы. Там все запущенное, заросшее, обмелевшая речка с обвалившимся мостом, травы по пояс. Нам было по пятнадцать лет. Мы сначала целовались, потом стали играть в мяч, и этот огров мячик улетел вниз – туда вела старая лестница, а дальше начинались непролазные кусты цветущего жасмина. Мяч был мой, новенький. Он сказал, что сейчас достанет, и спустился в эту жасминовую чащу. Больше я его не видела. Обереги он снял еще раньше, перед тем как мы стали целоваться. Ну и вот, потом весь парк обшарили, никого не нашли. И якобы кто-то из знакомых уже после полудня видел его вместе со мной на улице Глиняных Слонов, хотя быть этого не могло. Ну, ты ведь знаешь, эльфы умеют надевать чужую личину. Его мать несколько раз прибегала к нам домой, ругалась, кричала, что это я подбила его снять браслеты, хотя по правде он сам их снял. Все время жаловался, что с ними неудобно. Его родственники со мной не здороваются, а мать, если мы с ней встречаемся на улице, плюется вслед. Она говорит, все случилось из-за меня. Нашла виноватую. Сама о чем думала, когда под эльфа ложилась?
Потеряла голову, как Сабина в тот вечер, невесело предположил Марек. Эльфы еще как умеют очаровывать… Наверное, и сам бы не устоял, если б был девчонкой.
– Не надо мне больше никакой любви, – с ожесточением добавила Макрина. – Сначала неземная романтика, а потом меня опять дерьмом обольют, если что-то наперекосяк? Спасибо, это мы уже проходили. Уж лучше есть, чем трахаться!
– Раз на раз не приходится.
– Да они у меня всякое желание влюбляться отбили со своими претензиями… Такого мне больше не надо, сыта по горло. И запах жасмина я с тех пор терпеть не могу, хотя раньше нравился.
Этот разговор подтолкнул Марека выяснить, что стало с Сабиной. Отправиться в Шмелиный квартал он не рискнул, не дурак, туда сходил Мугор со своей подружкой – якобы подыскивали комнату для тайных свиданий. Мугор рад был что-то для него сделать, и Берта с удовольствием приняла участие в развлечении. Ей удалось разговорить госпожу Селесту, и та рассказала, что Сабина вместе с дочкой уехала. Куда-то на юг, в Манжелисту. Укатили на вокзал в наемной машине, Сабина была довольная, веселая, перед этим и себе модных платьев накупила, и Бренду одела, как куколку, и хозяйке на радостях подарила новый передник с оборками. Еще и оплатила ремонт лестницы, которая насквозь прогнила и развалилась, хотя по уговору насчет найма домика не обязана была это делать. Видать, нашла-таки богатого покровителя, который взял ее на содержание. А недавно, буквально на днях, ее искали какие-то люди. Угрюмые, обвешаны странными амулетами, говорят не по-столичному, с акцентом. Назвались ее родственниками.
Благобожцы, понял Марек, ощутив слабый, но отчетливый отголосок страха. Точно они, больше некому. Вовремя Сабина свалила на юг!
Терпение у Дафны лопнуло после того, как дядя Анемподист сообщил, что бесплатного фексофенадина ей не будет, потому что его нет в федеральном списке, зато новый закон об охране телесного здравия подданных Королевства Траэмонского уже вступил в силу.
Итак, арифметические выкладки консорта всех убедили. Кто сказал, что маразм – болезнь не заразная?
Дафна умылась вчерашней тепловатой водой из тазика, заплела грязные после десятидневного заточения волосы в косу. Расстроенно поглядела в зеркало – лицо бледное и невыразительное, как подушка! – и нажала на потайную пружину. Зеркало с печальным скрежетом отъехало в сторону, открывая путь на свободу. Вот и все дела.
Узкий темный коридор. Без фонаря не видно ни зги, но с пути не собьешься – надо просто двигаться вперед, пока не дойдешь до противоположного конца. Ощупывая стенку в поисках рычага, Дафна раздавила пальцами какое-то насекомое и брезгливо содрогнулась. Как она выбралась в чулан – видели только отслужившие свой срок щетки, а шпильку, чтобы поддеть изнутри крючок на двери, она приготовила заранее.
Сегодня пятнадцатое число – значит, консорт до вечера будет председательствовать на заседании Трех Палат. Скорее к себе. Дафна торопливо переоделась, отперла небольшой сейф красного дерева, достала деньги. Вытащила из-под кровати саквояж: все уложено заранее на случай какого-нибудь непредвиденного путешествия, она всегда старалась действовать пунктуально и предусмотрительно. Уже собравшись уходить, заметила на полу конверты – их просовывали под дверь в ее отсутствие.
Приглашения на два бала и на благотворительный аукцион, билет на лекцию «Живое царство коралловых рифов» (Дафна состояла в Обществе Любознательной Молодежи, и ей регулярно присылали билеты на такие мероприятия), а также три записки от Элше.
Та недоумевала, почему подруга, ничего не сказав, сорвалась и уехала в поместье на севере Сналлы (официальная версия дяди Анемподиста), и просила, чтобы Дафна, как только вернется, сразу к ней пришла.
Сбежать, не попрощавшись с Элше – самым дорогим для нее существом в этой жизни?
У Дафны был в запасе подходящий план, придуманный на случай, если сюда проникнут враги, те же темные эльфы, и королевский дворец превратится в арену боевых действий.
Достать из комода сверток с одеждой, какую носит прислуга. В саквояж не лезет, придется нести под мышкой. Теперь дождаться, когда коридор опустеет, за это время еще раз свериться с собственноручно вычерченной схемой… До очередного секретного чулана Дафна добралась благополучно, а там переоделась в служанку, надвинула пониже чепец, чтобы кружевные оборки свисали до бровей. Фасон устаревший, но она выбрала его специально, ради этих маскирующих оборок.
Фрейлины королевы ее не узнали, и Дафна лишний раз убедилась, что внешность у нее никудышная: крепко сбитая деревенская девчонка с непримечательным лицом, типичная прислуга… Совсем не то что Марек в синем платье!
Элше, задумчивая, с тоскующими глазами на маленьком подростковом личике, обедала в окружении приближенных. Близилось время ее послеполуденного отдыха. Улучив момент, Дафна проскользнула в королевскую опочивальню и спряталась под большим креслом, накрытым златотканым покрывалом. Как в детстве. Только тогда она вполне себе комфортно тут помещалась, а сейчас еле втиснулась, свернувшись в три погибели. Чувствуя себя неуклюжей и огромной, как разбухшее дрожжевое тесто в кастрюле, Дафна старалась дышать бесшумно, ни в коем случае не чихнуть… Перед тем как спрятаться, она бросила на постель желтую ленточку – условный знак, тоже из детства. Поймет Элше или нет?
Королева все поняла. Отослала фрейлин – те хотели остаться, говоря, что ее величество неважно себя чувствует, но она все-таки настояла на своем – задвинула дверь стулом и после этого шепотом позвала:
– Дафна, ты здесь? Выходи!
Дафна выползла из-под кресла. Подруга смотрела на нее испуганно распахнутыми глазищами. Глаза у Элше такие же большие, как у эльфов, разве что не раскосые, а бледная дымчатая радужка в иные моменты начинает мерцать, словно посеребренная.
– У меня куча неприятностей и очень мало времени.
Когда Дафна закончила свои объяснения, королева сказала:
– Я с тобой.
– Но… Как же ты?..
– Я сбегу вместе с тобой, – твердо повторила Элше. – Помнишь, мы ведь когда-то собирались… Уедем подальше отсюда и будем там жить.
– Но ведь мы тогда были маленькие… – растерялась от такого поворота Дафна. – Ты же королева Траэмонская…
– Ну и что? Какая я королева, если даже приказать ничего не могу и наложить вето на этот дурацкий закон о лекарствах тоже не могу, хотя он издан от моего имени! Царственный супруг спятил, единственная подруга хочет меня бросить… Хватит, надоело так жить. Такая жизнь ничего не стоит.
– Элше, я вовсе не хочу тебя бросить! Ну, пожалуйста…
– Тогда уходим вместе.
– Хорошо, вместе. Собирайся.
Сказав это, Дафна с облегчением улыбнулась: значит, расставаться не придется. Разговаривали они шепотом, и за дверью опочивальни их никто не должен был услышать.
– Ты же приготовила мне вещи для бегства, если будет вторжение?
– Все в тайнике. Пойдем через балкон.
– Подожди. Кое-что возьмем с собой.
Неслышно ступая по ковру, Элше прошла в угол, отдернула портьеру из тяжелого пурпурного бархата. За ней находилась дверь с низкой, как в гномьих жилищах, притолокой. Выступающие из темного металла кабошоны – изумруды, топазы, рубины – тускло поблескивали, словно лишенные зрачков глаза. Девушка отодвинула засов, толкнула дверь, оглянулась на подругу.
– Иди сюда!
Они переступили через порог вместе, держась за руки. Королевская сокровищница. Войти сюда может только королева или принцесса, принадлежащая к древней траэмонской династии, да еще тот, кого королева пригласила. Кто-нибудь другой после первого же шага упадет замертво.
Комната небольшая. Скорее, кладовка. Напротив входа возвышается рассохшийся шкаф со стеклянными дверцами, внутри на бархатных подушечках лежит несколько штук корон и диадем, ножи причудливой формы, браслеты, жезлы. На нижних полках стоят сосуды с кровью драконов, эльфов, огров и вампиров, запечатанные сургучом, снабженные ярлыками. В дальний угол задвинута коробка, доверху полная семян, желудей и шишек.
Взглянув на эту коробку, Дафна вспомнила Шельн (та ведь искала в Каине экзотические желуди для какого-то коллекционера): нельзя ли будет обратиться к ней за помощью? И тут же решила – не стоит. Неизвестно, кто и что она и с кем знается.
Одна серебристая диадема, усыпанная переливчатыми голубоватыми камнями, была заперта в прозрачную шкатулку – то ли слишком хрупкое изделие, то ли, наоборот, слишком опасное. На прикрепленной сбоку бронзовой пластинке значилось: «Венец Госпожи Стихий». Элше никогда ее не надевала, а наставники, объяснявшие девочкам основы магии, говорили, что эту штуку ни в коем случае нельзя доставать и трогать. Венец Госпожи Стихий лежал на самой верхней полке и завораживающе мерцал сквозь толстые стеклянные стенки, словно миниатюрное созвездие.
Элше взяла небольшой жезл, упрятанный в кожаный футляр, протянула Дафне:
– Это оружие, стреляет молниями. Вручаю его тебе, как своему верному другу.
Ритуальная фраза означала, что Дафна теперь тоже сможет воспользоваться жезлом: иначе, оказавшись в чужих руках, он попросту не выстрелит. Девушка заткнула его за пояс платья под фартуком.
Затворив усыпанную драгоценными кабошонами дверь, они свернули валиком одно из атласных одеял и накрыли сверху другим: если кто-нибудь заглянет в опочивальню – ее величество отдыхает.
Дафна осторожно приоткрыла дверь на балкон. Пригибаясь, чтобы их не увидели за балюстрадой, беглянки добрались до арки, за которой находился учебный танцевальный зал, и оттуда, через замаскированный лаз под возвышением для фортепьяно, спустились в тайную комнатушку этажом ниже.
Лампа с шариком-светляком. Зеркало на голой серой стене. Чемоданчик с одеждой и обувью для Элше. Устраивая этот тайник, Дафна предполагала, что ей придется спасать подругу от сильварийских диверсантов, а вовсе не от рехнувшегося дяди Анемподиста… Пока она листала тетрадку с нарисованным планом дворца, королева переоделась. Теперь надо взять оставленный в другом тайнике саквояж, надеть цивильное платье – и через ворота для прислуги выбраться на волю.
…Вечер того же дня, одна из оживленных улиц в центре столицы. Пыхтение паромобилей, цокот копыт, крики зазывал, продавцов газет и попрошаек.
Темноволосая девушка с косой, в немарком клетчатом платье, какие сплошь и рядом носят небогатые горожанки, вела за руку щуплого большеглазого подростка двенадцати-тринадцати лет. Тот на все глазел с изумлением и восторгом: и на паромобили, и на конные экипажи, и на свежие кучи навоза на мостовой, и на сверкающие витрины богатых магазинов, и на пристающих к прохожим оборванцев, и на мокнущую в луже вялую хризантему, и на мороженщиков, и на полицейских, и на застрявшую посреди перекрестка неисправную машину, окутанную паром, словно закипевший чайник на плите, и на двух поскандаливших фавнов, норовящих друг друга лягнуть, и на тролля-дворника с огромной метлой, и на размалеванную шлюху самого последнего разбора, выглядывающую из подворотни… Деревенский пацаненок впервые в жизни попал в большой город. Время от времени он тянул свою спутницу за руку и что-то потрясенно шептал ей на ухо.
У тех, кто обращал внимание на эту пару, впечатления оставались самые мирные. Девушка скромная и серьезная, сразу видно – добропорядочная, а парнишка жалостно худенький, хворый, в чем только душа держится. Жидкие светлые волосы едва прикрывают тонкую шею. Вероятно, привезли его к столичной родне, чтобы показать здешним врачевателям, а те, скорее всего, разведут руками и скажут: «Не жилец». Ничего подозрительного, ничего особенного.
Закат уже золотил окна и крыши, и в королевских покоях уже поднялся невиданный доселе переполох, а Дафна и ее величество Элшериер уходили все дальше от дворца по залитым розовым светом вечерним улицам.

– Мне велено передать, что с тобой хотят поговорить, – Мугор выглядел напуганным. – Гоблины сказали. Не знаю, чего у тебя с ними за дела…
– Я тоже не знаю. У меня нет приятелей среди гоблинов.
Тут же мелькнула догадка: банда, видевшая, как он расправился с теми повесами в Камонге, вычислила его и собирается шантажировать. Или какие-то гоблины-отщепенцы согласились заманить его в ловушку и сдать темным эльфам?.. Интересно, бывают среди гоблинов отщепенцы в этом смысле?
Дополнительная информация Марека успокоила.
– Они сказали, придет одна твоя знакомая, ты однажды слушал ее пение при полной луне.
– Так бы сразу и объяснил. Расслабься, все в порядке. Я понял, кто это. Когда можно с ней встретиться?
– За тобой придет от них провожатый. Значит, бить не будут?
Мугор занимался делом: разложив на полу в углу мансарды несколько листов ватмана, смазывал их клеем и лепил туда рыбью чешую, зеленые и коричневые кофейные зерна, смятые конфетные фантики, дохлых мух, клочки квитанции на штраф за непотребное поведение в общественном месте. Как он пояснил, это будет новое направление в искусстве. Акварельные крокодилы неоригинальны, серьезные ценители от них нос воротят, а купоны на бесплатную кормежку для молодых дарований скоро закончатся, и предстоит выклянчивать новые. В общем, надо расшибиться в лепешку, но эпатировать меценатов, тогда с купонами проканает.
– Ты свою повязку с ребер когда снимешь?
– Пока еще болят, так что не знаю, – соврал Марек.
– Как снимешь – не выбрасывай, отдай мне. Я бинты порежу на кусочки и в дело пущу. Во, знаешь, еще бы этих самых достать… Женских ежемесячных, и чтобы уже использованные… Ну, ты меня понял? Вот это будет натуральная эстетическая бомба! Я у Берты попрошу, чтобы в помойке не рыться. Кстати, тут такие дела, что я кой-чего не понял… Знаешь, где меня сегодня утром эльфы носили, пока ты дрых на моей кровати? Я же решил в аптеку сгонять за обезболивающими пилюлями, а то вдруг кого-нибудь из нас опять отдубасят. Прихожу, а там на ценниках такие цифры, что у меня аж гляделки чуть на лоб не вылезли, и повешено объявление: все лекарства для малоимущих бесплатно по рецептам. Новый закон, королевская забота о народе. По-моему, какая-то хрень эльфийская. Я тогда ноги в руки – и на черный рынок, там, хвала огровым богам, пока все по-прежнему. Так не забудешь насчет своих бинтов, ага? А я картину, для которой они будут использованы, назову «Умирающий эльф».
В дверь негромко, но настойчиво стукнули. Появился гоблин в полосатых брюках и засаленной замшевой жилетке, на шее несколько цепочек, по виду из фальшивого золота.
– Художник, ты эльфа предупредил? – осведомился он многозначительным угрожающим полушепотом.
– Предупредил, – опередив хозяина мансарды, отозвался Марек.
– Пошли тогда. Я от нее. Только имен вслух не называй, не будь дураком. И надень темные очки, не светись, если не хочешь, чтобы тебя уволокли в Сильварию и там поимели во всех позах.
– А по загривку? Здесь лестницы крутые, всю свою бижутерию по дороге растеряешь.
То ли этот гоблин слышал об инциденте в Камонге, то ли побоялся вызвать недовольство Лунной Мглы, но хамить сразу перестал.
– А че тебе такого сказали? Я привык по-простому, без ваших вежливостей, че ты с ходу окрысился, как ненормальный? Пошли, она ждет.
Шестиэтажка с меблированными комнатами, недавно отремонтированная и пока не заселенная. Дверь подъезда провожатый открыл отмычкой. Шельн ждала в одной из комнат. Новенькие обои в цветочек, в окно бьет косое городское солнце, все еще не выветрившиеся запахи краски и побелки смешиваются с запахом подержанной мебели.
– Ты постой на стреме, – приказала Шельн гоблину, безропотно подчинившемуся. – А ты садись и выкладывай все по порядку.
– Спасибо за обереги.
– Мне бы хотелось услышать что-нибудь поинтересней «спасибо». Кстати, что же ты так оплошал? Подался в рыцари андеграунда, а ведь мог бы женить на себе консорта!
– Консорт женат на королеве, – усмехнулся Марек, вспомнив дурацкую сцену в покоях у Дафны.
– О, это ведь до следующего весеннего Равноденствия. Стать консортом во второй раз нельзя, и по истечении своих полномочий он задумается о законном браке, все они так делают. Вот бы и воспользовался… И все праведно наворованное за этот год досталось бы тебе.
– Ага, и в придачу срок за мошенничество и по морде от графа норг Парлута.
– Да ну, ты бы после свадьбы уж как-нибудь убедил графа, что это несущественный момент, – ухмыльнулась Шельн.
Марек почувствовал, что уши горят, и пожалел о том, что поддержал этот обмен остротами. Все-таки он не эльф, чтобы считать такие вещи необидными и вполне себе нормальными. Траэмонское буржуазное сословие, к которому он принадлежит, придерживается других представлений о морали.
– Неудачно пошутила, не сердись. – Лунная Мгла подарила ему извиняющуюся улыбку. – Расскажешь о своих приключениях? Я, кажется, отмочила глупость – послала гоблинов за кофе. Не донесут ведь, паршивцы, так что придется нам беседовать всухомятку.
Дружбу Марека с Сотрапезниками она одобрила, как «хитроумный финт».
– Лишь бы твое имя не попало в газеты, а в остальном – то, что требуется. Без наводки Гил вряд ли догадается искать тебя в компании такого пошиба. С точки зрения эльфа, это омерзительное времяпрепровождение. Для них большое значение имеет эстетика… Кстати, опять же с этой точки зрения, Довмонт норг Рофенси подвергся чудовищному наказанию, которое хуже смерти. И поделом… Один из тех редкостных случаев, когда я полностью солидарна с Гилом. Обычно темные эльфы просто убивают полукровок, которые по их представлениям не достойны инициации, а здесь – нечто из ряда вон выходящее.
– Я слышал и о более жутких случаях, но не знаю, правда или нет. Рассказы о том, как они мстят роэндолским эльфам – вырезают у них внутренности заживо. Когда я спросил об этом у Гилаэртиса, он пообещал мне потом все объяснить. – Марек неприязненно сощурил глаза, словно заранее возводя преграду между собой и обещанными объяснениями.
– Ну, разумеется, – кивнула Шельн. – Что еще он мог сказать, если это истинная правда? И месть, и одна из составляющих инициации. Сначала тебя научат стойко терпеть собственную боль, а следующий урок – переносить как ни в чем не бывало боль тех, кого изуверски истязают в твоем присутствии, да еще собственноручно причинять ее, получая от этого удовольствие. Если они тебя опять заберут, от этого никуда не денешься.
– Да я лучше Гилаэртиса убью!
– И не пробуй – проиграешь. Убить его не под силу даже мне. А вот если ты не попадешься, это будет именно то, что надо. Можешь мне поверить, это его невыносимо раздосадует и расстроит, и червячок тоски надолго поселится в его темной душе. Главное, не соглашайся выслушивать никакие объяснения, он все равно тебя обманет.
Пинту кофе в битом металлическом термосе им все-таки принесли, и две чистые кружки в придачу. Видимо, Шельн пожаловалась на свой промах, чтобы сгладить впечатление от задевшей Марека шутки. Гоблины видели в ифлайгри чуть ли не божество, так бы они и позволили себе выхлестать кофе, предназначенный для госпожи Лунной Мглы!
– Твой подвиг с машиной мог тебе дорого обойтись. Чтобы эльф, едва научившись ставить призрачный щит, позволил себе такой эксперимент – это что-то уму непостижимое! Наверняка Гил в восторге. Если поймает, вломит тебе по первое число.
– Почему? – пригубив горячий кофе, спросил Марек.
– В восторге – потому что ты не струсил, у тебя все получилось и так далее, это повышает твою ценность. А вломит, чтобы неповадно было. Шансов остановить своим щитом разогнавшийся паромобиль у тебя было всего ничего. Ты ужасно рисковал, да еще спасал гоблина, это ему тоже не понравится. Другое дело, если бы речь шла об эльфе, о ком-то из своих – в таких случаях безрассудный героизм приветствуется, ибо это святое, но гоблин… Тут сильварийцы тебя не поймут. По их мнению, гоблинов нужно давить, как тараканов.
– Мугор – хороший парень.
– Ты это Гилу объясни. А еще лучше ничего не объясняй и постарайся с ним не встречаться, пусть он останется в дураках.
– Вы же меня нашли, – с легким беспокойством заметил Марек. – Вдруг и он так же найдет…
– Я тебя разыскала с помощью гоблинов. Они все друг с дружкой повязаны, и информация о том, что тебя видели с полукровкой Мугором, сыном непутевой Зейхлур, дошла до меня по очень длинной цепочке. Гил воспользоваться этим каналом не сможет. – Шельн отставила пустую кружку. – Сейчас тебя отсюда выведут, и отправляйся домой. Обереги не снимай ни на минуту, ни под каким видом. Если и дальше будешь меня слушаться, мы с тобой Гила обыграем.

Дафна и Элше остановились на ночлег в гостинице на улице Кашеваров, недалеко от вокзала. Почерневшее от паровозной копоти кирпичное здание, комнаты с низкими потолками, половина постояльцев – гномы и похожие на гномов прижимистые провинциалы. Номер был с отдельной ванной комнатой, и Дафна наконец-то вымыла голову. Старая ванна с шершавой пожелтелой эмалью в паутине трещин выглядела пугающе, королева разглядывала ее минут пять, завороженная и потрясенная такой невидалью. Потом заказали мороженого, какао с молоком и творожную запеканку, а после ужина долго болтали. Элше хотелось поскорее надеть платье и снять каких-нибудь кавалеров, помоложе и посимпатичней. Впрочем, она понимала, что ее будут искать и в ближайшее время отказываться от маскировки нельзя.
– Не бойся, я не собираюсь делать глупости, – вздохнула она, когда Дафна об этом напомнила. – Хотеть и собираться – разные вещи, а то не знаю… Но я четыре раза была замужем за старыми властолюбцами и ни с одним из них не испытывала удовольствия. Никогда, ни единожды! Я имею в виду все то, о чем фрейлины шепчутся… Я хочу, наконец, узнать, что это такое, и поскорее, а то вдруг я завтра умру?
– Что ты, не надо так думать… – испугалась Дафна. – Ты не умрешь, с какой стати? Завтра мы определимся, куда поедем, купим билеты, сядем на поезд…
– Хорошо бы в дороге с кем-нибудь познакомиться. Хотя я же буду изображать твоего младшего брата, ничего не выйдет. Разве что какого-нибудь извращенца подцеплю, но это совсем не то. Придется отложить.
О своей внешней привлекательности Элше не задумывалась. Сказывалось королевское воспитание: она – это она, королева Великого града Траэмона и окрестных земель, а также Итраги, Сушана, Сналлы, Марлагосы, Кедо и Манжелисты, Госпожа Стихий, Повелительница Жизни и Смерти, богоравная Элшериер, вне сравнений! И она совершенно не понимала Дафну, когда та, поддавшись унынию, жаловалась на свою невыигрышную наружность. Дело в том, что она искренне считала Дафну красивой. Наверное, потому, что они дружат, а друзья, да и все остальные, к кому мы привязаны или просто хорошо относимся, всегда кажутся симпатичными, – во всяком случае, Дафна остановилась на этом объяснении.
– Может, подадимся на юг, в Манжелисту?
– Эл, там же темные эльфы!
– Вот-вот, поэтому… Ты же слышала, что говорили о них фрейлины?
Фрейлины, да и не только они, болтали, что ночь с эльфом – это нечто бесподобное, один раз попробуешь, еще захочешь, и, несмотря на все последствия, оно того стоит. Но эльф должен быть настоящий – чистокровный или инициированный. Кто носит обереги, не в счет, одна смазливая видимость, а на поверку совсем не то. За время царствования Элшериер две ее фрейлины залетели от темных эльфов, и их отослали к родителям, а перед отъездом они ходили гордые и с таинственным видом делились впечатлениями. Дафна подробностей не знала, поскольку держалась особняком, и вообще ее не интересовали всякие глупости, а от тех высказываний фрейлин на эту тему, которые ей случалось-таки услышать, у нее уши вяли. Она еще ни разу ни с кем не спала и не представляла, что станет делать, если ей придется за компанию с подругой флиртовать с кавалерами. Хотя до чего-то серьезного вряд ли дойдет, потому что она все равно никому не понравится.
Успокоившись на этом, Дафна сказала:
– А если они поймут, кто ты такая? Ты разве забыла, что настоящие эльфы – все поголовно маги, кто в большей, кто в меньшей степени. Нам нельзя с ними встречаться.
– Да, я понимаю, но помечтать же не вредно. Иногда бывает, что хочется сделать что-то запретное, даже страшное, вот и я хотела бы оказаться в постели с настоящим темным эльфом… С кем-нибудь вроде Гилаэртиса.
– Типун тебе на язык, – рассудительно заметила Дафна.
– Ужасно хочется… А удрать нам лучше за границу – в Караваду или на Грежейские острова.
Обрадовавшись, что мысли подруги наконец-то приняли практическое направление, Дафна предложила:
– Давай на острова?
Вспомнилась яркая картинка из детской книжки-раскладушки: среди вспененного моря-океана разбросаны клочки суши, и на них удивительные цветы, скалы с водопадами, замки с белыми башнями, и соединяют их переброшенные над волнами выгнутые мостики.
Но все это было вчера вечером, а под утро королеве стало плохо. Она еле смогла встать с постели, чтобы дойти до уборной. Слабый пульс, прерывистое дыхание, посиневшие губы, ледяные ступни и кисти рук. То ее бросало в жар, то кожа становилась холодной и липкой, как у лягушки.
– Только не вызывай лекаря, – попросила она ослабевшим голосом. – Нас тогда поймают. Ничего, я как-нибудь поправлюсь… И мы найдем себе таких мужчин, какие моим фрейлинам не снились…
Под конец голос слегка задребезжал: ее начинал колотить озноб.
Дафна послала коридорного за наемной каретой. У нее было несколько адресов, записанных в разное время на всякий случай. Мысль о том, что она утащила с собой подругу на верную смерть, так ее напугала, что она сгребла вещи в саквояж кое-как и чуть не забыла жезл из королевской сокровищницы. Футлярчик у него такой потертый, неприметный… Хорошо, что все-таки спохватилась.
Две пересадки, чтобы запутать следы. Элше опять превратилась в «младшего брата», но конспирация не помешает.
Марабайский пригород. Высокие заборы, громадные раскидистые деревья, и под их сенью прячутся старые бревенчатые дома. Так ловко прячутся, что, бывает, не сразу поймешь – дом это или сотканная из зеленовато-коричневых теней иллюзия.
Еще раз сверившись с координатами в записной книжке, Дафна дернула за шнур колокольчика. Хрипло залаяла невидимая за забором собака, потом заскрипела дверь. Знахарка Досифея оказалась рослой костлявой женщиной в темном балахоне с замысловатой цветной вышивкой на вороте и подоле. Черные с проседью космы перехвачены кожаным ремешком, карие глаза кажутся одновременно и приветливыми, и хмурыми.
Версия о «больном брате» – главным образом для ушей возницы экипажа. Элше едва могла переставлять подгибающиеся ноги, Дафна поддерживала ее с одной стороны, знахарка с другой.
– Это не брат, а моя сестра, – шепотом объяснила Дафна, когда их отрезала от улицы захлопнувшаяся калитка, и рядом не осталось других очевидцев, кроме цепного пса, высунувшего из будки лобастую голову в репьях. – Ей тринадцать лет. Еще вчера все было в порядке, а на рассвете стало плохо. Мы вчера съели много мороженого – может быть, из-за этого?
В доме пахло сушеными травами и горячей гречневой кашей. Темная древесина, приглушенный медовый свет, как будто жилище устроено в дупле старого дерева. Изрядный беспорядок, словно вещи здесь живут самостоятельной жизнью и в отсутствие хозяйки переползают с места на место. Складывалось впечатление, что Досифея прислугу не держит, а самой прибираться недосуг.
Устроив пациентку на лежанке, накрытой ватным одеялом, знахарка ее осмотрела, пощупала вялые запястья, голову и солнечное сплетение, потом смерила неодобрительным взглядом изнывающую в ожидании диагноза Дафну.
– Лечить ее возьмусь, если не будешь врать.
– Но… – Дафна замялась.
– Ей не тринадцать лет, а столько же, сколько тебе. И она не целка, ее несколько мужиков имело, все были немолодые. Из какого борделя? Что, язык проглотила? Вы не сестры.
– Мы не из борделя, просто все так сложилось… – преодолев замешательство, выдавила Дафна. – Мы родственницы, то есть ее выдали замуж за моего родственника и опекуна, а он после затмения снов сошел с ума, и теперь мы от него прячемся.
В конце концов, это была чистая правда.
– Вчера мы остановились в гостинице, а сегодня утром она проснулась совсем больная, – добавила девушка. – Вы сможете ее вылечить? Я заплачу.
– Хотя бы знаешь, какой дрянью ее пичкали?
– Нет… Вы имеете в виду лекарства?
– Твоя подружка обладает Силой, и эту Силу в ней сызмальства глушили. Могла бы стать чародейкой… Что-то древнее и мощное, по материнской линии. Это зелье, убивающее магический потенциал, заодно подтачивает жизненные силы, и девчонке давали укрепляющие снадобья. Вчера она не получила того, что нужно, и началась ломка. Снадобья, которыми ее пользовали, – палка о двух концах: они эффективные, но вызывают привыкание. Руки бы тем коновалам поотрывать и дурные головы порасшибать, не могли подобрать что-нибудь безвредное… Выходить можно, но придется повозиться. Как ее звать?
– Эл.
– А полное имя?
– Не могу сказать, извините, – Дафна, чуть не плача, помотала головой. – Честное слово, не могу. Пусть будет просто Эл. Пожалуйста, постарайтесь ее вылечить. У меня есть деньги, я сама буду за ней ухаживать, я могу выполнять любую работу по дому. Пожалуйста, помогите ей. Это я виновата, что все так получилось.
– Не ты, – вздохнула Досифея, уже не так сердито. – Другие. Ладно, саквояжик свой поставь вон туда в угол, никто его не тронет, и сейчас наперво постель ей постелешь. Первое время она будет лежать пластом и ходить под себя, будешь за ней убирать.
– Она поправится?
– Поглядим. Не стану врать, у меня таких пациентов еще не было. Ох, изверги косорукие, надо же такую мерзость с девчонкой сотворить… И не распускай нюни, этим делу не поможешь.

Архицельс, верховный маг Королевства Траэмонского, – личность вельми опасная, даже если он пришел к тебе на аудиенцию, как нижестоящий к вышестоящему, с соблюдением всех протокольных требований. Тут гляди в оба и язык не распускай понапрасну.
– Есть какие-нибудь новости? – устало и встревоженно, как подобает удрученному приключившимся несчастьем главе государства, осведомился консорт.
– Пока ничего, – ответствовал Архицельс. – Королева жива, это все, что я могу сказать на данный момент. Ее местонахождение не установлено. Тело несчастной девушки, вашей племянницы, так и не нашли, злоумышленники его уничтожили. Примите мои соболезнования, ваше высочество. Мы сделаем все, чтобы отыскать и покарать убийц.
Консорт скорбно наклонил голову. Он сам же и запустил эту дезинформацию. Неизвестные похитители предприняли попытку захватить его любимую племянницу, отправившуюся в северное поместье, и напали на нее по дороге, но что-то не заладилось, и девушку вместе со всеми сопровождающими убили, а тела сожгли. Анемподист передал придворным магам прядь гладких темно-русых волос, якобы Дафниных, и велел с помощью ворожбы выяснить, жива она или нет. Ответ он, естественно, знал заранее. Девица, у которой срезали прядь, стала одной из тех щепок, коими надлежит жертвовать, дабы цитадель государственная стояла крепко и нерушимо.
Парлут готов был побиться об заклад, что неблагодарная предательница Дафна, сбежав из-под замка, увела с собой королеву, но догадками этими ни с кем не делился. Себе дороже. Надежные люди, которые подчиняются лично ему, должны разыскать беглянок и ликвидировать угрозу утечки информации. Архицельс не мог о том проведать, ибо мощнейшие амулеты защищали разум и душу консорта от любых попыток ментального «прощупывания», а что касается внешних проявлений беспокойства – это вполне уместно, поелику поводов хоть отбавляй. Но амулеты амулетами, а с таким собеседником, как верховный маг, все равно нельзя расслабляться.
– Королеве надлежит присутствовать на Празднике Пчел, – заговорил после печальной паузы старый маг. – Недопустимо, чтобы слухи об исчезновении ее величества вызвали смятение в народе. Очевидно, придется взять какую-нибудь девушку подходящей наружности и использовать как двойника, но встает вопрос, как быть с короной… Во-первых, проникнуть в сокровищницу без содействия истинной королевы невозможно, древние венценосные ведьмы свое дело знали. Во-вторых, даже если допустить, что мы сумеем изъять оттуда корону, что само по себе маловероятно, на голове двойницы она не будет испускать волшебное сияние.
– А вы сделайте фальшивую корону, – подсказал Парлут, – и заставьте ее светиться с помощью магии, как в театре.
– Мошенничество, – Архицельс расстроенно поморщился. – Дешевый ярмарочный фокус. Но именно так, боюсь, и придется поступить…
«А подменить королеву – не мошенничество? – про себя огрызнулся консорт. – Тебе хотелось, чтобы это предложил я, а не ты, старый индюк. Стараешься сохранить лицо, даже стоя одной ногой в ночном горшке…»
Благодаря амулетам верховный маг не мог прочитать его мысли.
– Я также хотел бы покорнейше попросить ваше высочество о введении обязательных проверок высших должностных лиц на предмет их подверженности наваждениям чужих снов. Процедура проверки довольно сложная… Но это, на мой взгляд, насущная необходимость. Вас уже известили о гибели одного из ваших ближайших советников, маркиза норг Такейрута?
Парлут, весь подобравшийся при первых словах мага, медленно кивнул. Куда этот старый пройдоха клонит? Такейрут стал жертвой дорожного происшествия: не то во что-то с разгону въехал, не то у его машины паровой котел разнесло.
– Вы хотите сказать, что его шофер был подвержен влиянию чужих снов, и это привело к трагическим последствиям?
– Оба. И шофер, и сам Такейрут. После затмения они затеяли ездить по улицам и давить пешеходов. Судя по обрывочным сведениям, сей порок встречается у высших сановников чужого мира, вроде того, как у нас иные господа, нравам подобные диким троллям, травят собаками крестьян на своих землях. Такейрут гонялся за какой-то уличной шантрапой и нарвался на эльфа-полукровку из тех, что побывали в Сильварии, но были благополучно возвращены домой, успевши кое-чему научиться у темных эльфов. Парень поставил призрачный щит, и машина разбилась вдребезги, как будто врезалась в каменную стенку.
– Возможно, маркиз попросту был пьян, и затмение тут ни при чем? – высказал предположение консорт, желая увести собеседника от щекотливой темы. – Помнится, на пирах и банкетах он пил, не соблюдая похвальной умеренности… И шофер его, наверное, тоже закладывал за воротник.
– Дознаватели опросили очевидцев. По их словам, Такейрут кричал, обращаясь к случайным прохожим, что он-де из аппарата консорта. Сия абракадабра имеет смысл, если обратиться к государственному устройству чужого мира, который соприкасается с нашим через сны. Аппаратом называют там не только механическое приспособление, но также круг лиц, приближенных к правителю той или иной страны.
Парлут, не раз и не два тонувший в океане чужих снов, и без него все это знал. Он испытывал и опасения, ибо не нравился ему каверзный замысел Архицельса насчет проверки, и рвущийся из-под спуда гнев: это что же получается, какая-то сильварийская шпана смеет средь бела дня, на городских улицах, убивать его советников?
– Нашли стервеца? Надобно его примерно наказать!
– Ваше высочество, – Архицельс укоризненно качнул головой, – мальчишка всего лишь защищался от обезумевших убийц, я бы тут проявил снисхождение. Столь мощный щит он создал, я полагаю, с перепугу, посему не видится мне в том ничего страшного. Пройдет несколько лет, и по достижении совершеннолетия он потеряет эльфийские способности. А что до покойного советника норг Такейрута, обстоятельства сложились весьма удачно… Если сановники, окружающие правителя, по отношению к подданным ведут себя, аки бандиты или голодные огры, сие компрометирует государственную власть и расшатывает устои. Мудрый правитель постарается избавиться от таких приближенных при первой возможности, но таким образом, чтобы поменьше пищи дать оппозиционерам для злых измышлений.
Верховный маг любил изрекать поучения мудрые, уже несколько книжек таких сентенций издал в назидание юношеству и прочему населению. Только и оставалось, что слушать его с согласным выражением на лице, в глубине души негодуя.
Ага, конечно, тормозить из-за каждой швали, которая не вовремя выползла на зебру, да пусть даже на зеленый пошла… Видит же, сука, кто едет, какие номера, и все равно прется! А не видит – тоже сама виновата, и если тормознуть, то получается, что между тобой и этой швалью с ее прожиточным минимумом никакой разницы, аж все нутро клокочет… И Такейрута жалко: он недавно амагерских гномов грамотно прижал с их левым товарооборотом, получил отступного и должен был, по обычаю, поделиться с консортом, но не успел из-за своей скоропостижной кончины. Кусок предполагался знатный, хватило бы и на ремонт загородного дворца, и отложить на черный день, и на подарок Дафне… По привычке подумал, тут же спохватился – какие уж теперь подарки! – и скорбно поджал губы.
– Несчастный случай – наилучшая оказия, чтобы избавиться от такого приближенного, – продолжал гнуть свое Архицельс, – поэтому я бы сказал, что нам в некотором роде повезло. Но кто может поручиться, что в вашем окружении нет других потенциальных безумцев, подобных маркизу норг Такейруту?
Ясно… Если старик пронюхает, что Парлут тоже уязвим для чужих снов, не будет ни суда, ни скандала, ни ссылки – ему попросту подстроят «наилучшую оказию».
– Тут надобно проявить осторожность, – невозмутимо заметил он вслух. – Траэмонская аристократия – это не гильдия торговцев или дорожных инженеров, чтобы насаждать проверку в приказном порядке. Наперво надлежит все взвесить, обосновать, убедить и выслушать мнение нашего дворянства, чтобы никто не счел себя оскорбленным.
А они сочтут, если все преподнести как надо и задеть нужные струны, еще как сочтут! Замысел Архицельса обречен на провал.
– Это в наших интересах, особенно в столь щекотливый момент, когда мы остались без королевы, – задумчиво, словно размышляя вслух, продолжил консорт. – В том, что с ее величеством приключилась беда, виновата не только нерадивая стража, но и придворные маги, ибо, я уверен, без колдовства тут не обошлось. Проверка, о которой вы говорите, несвоевременна, так как подогреет недовольство знати. Есть ли у вас какие-нибудь зацепки касательно исчезновения моей супруги?
Изящный логический пируэт – и разговор покатился по другим рельсам.
– Есть предположение, что ее выманили из покоев хитростью, хотя делать выводы преждевременно. Во дворце, как вам известно, практически невозможно производить сыск магическими средствами, из-за действия многочисленных оберегающих артефактов и гасящих постороннюю волшбу заклятий. Возможно, тут замешаны темные эльфы. Кстати, ваше высочество, роэндолские маги опять предлагают совместную операцию и настоятельно просят о встрече на высшем уровне. Им есть чего бояться. За минувший год они потеряли еще двоих.
Теперь уже Архицельс свернул на другую тему, но консорт не стал этому противодействовать.
– Сразу двоих?
– У одного взяли правое яйцо, у другого мозжечок.
– Варвары, – покачал головой Парлут, испытывая и холодок оторопи, и удовлетворение оттого, что его эти дела никоим образом не касаются. – А еще Старший народ! Хуже пещерных троллей.
– И надо же было додуматься – для пущей гарантии заклясть на собственных внутренностях! – маг тоже покачал головой. – Наставляя своих учеников, я всегда привожу эту историю как хрестоматийный пример того, чего ни в коем случае нельзя делать. Если, гм, не хочешь закончить свои дни, как те несчастные роэндолские эльфы… Аксиома: любое заклятье должно на чем-то держаться, иначе его ненадолго хватит. Заклясть недруга на своей печенке – гениальная идея! – он саркастически искривил сухой стариковский рот. – И она останется гениальной ровно до тех пор, пока друг твоего недруга не придет к тебе за этой самой печенкой, дабы снять вышеупомянутое заклятье. Воистину великий народ сотворил великую глупость… Гилаэртис не успокоится, пока не соберет все задействованные ингредиенты и не доведет дело до конца.
Ишь, разболтался, ровно перед ним не консорт сидит, а желторотый маг-ученик! Но это даже хорошо, лишь бы разговор не вернулся к затмению снов.
– Зачем же понадобилось роэндолцам наводить столь тяжкое проклятье на женщин темных эльфов? Да еще таким способом, что обернулось себе дороже?
– Касательно способа они, я полагаю, просчитались, поскольку не учли, во-первых, того, что кто-то из их противников выживет и обретет в сильварийском чаролесье новую силу, а во-вторых, того, что эти выжившие ни перед чем не остановятся, чтобы добыть все удерживающие заклятье ингредиенты для совершения обратного колдовства. А что до первого вопроса… Не знаю. Эльфы, что темные, что светлые, умеют хранить свои тайны. Однако я бы порекомендовал согласиться на эту встречу и по крайней мере их выслушать, вдруг нам посчастливится узнать что-нибудь новое.
– Я об этом подумаю. Вы принесли Глаз Бури?
Пошарив в складках поношенной шерстяной мантии с вышитыми серебряной нитью звездами, маг вытащил массивный браслет из странного сплава в муаровых разводах, с четырьмя выпуклыми камнями, похожими на стеклянные глаза игрушечных птиц.
– Вот он, ваше высочество.
Анемподист надел браслет на левую руку. Застежка тугая, с непривычки не сразу управишься. Зато надежная, ни с того ни с сего не расстегнется.
– Как требуют древние правила, напоминаю вам, ваше высочество, что Дымчатый камень вызывает сильный ветер и ливень – непогоду, достаточную для того, чтобы остановить продвижение неприятельского войска. Серый, аки грозовая туча, вызывает в дополнение к тому изрядную грозу. Синий вызывает шторм на море и волнение на реках, что хорошо супротив флота вражеского. Этими тремя камнями пользуйтесь для защиты королевства от врагов внешних и внутренних, но остерегайтесь активировать последний камень – Черный. Породит он бурю невиданную, которая все разметает в щепки и превратит в руины Королевство Траэмонское, и даже гильдия магов не совладает с этим бедствием, ибо остановить бурю Черного камня под силу одной лишь Госпоже Стихий!
Закончив декламировать официальное предостережение, Архицельс перешел с торжественного речитатива на обычный тон и добавил:
– А Госпожи Стихий, ваше высочество, давно уже не существует.
Парлут поглядел на свое окольцованное запястье. Хорошая штука. Пока Глаз Бури не востребован, он находится на хранении у верховного мага, но управлять им может только тот, кто носит корону консорта.
Сейчас никакой особой необходимости в браслете не было, Анемподист потребовал его, чтобы посмотреть: подчинится Архицельс или нет? Если нет – значит, что-то заподозрил.
Принес. Хотя бы на этот счет можно не беспокоиться.

Элше поправлялась. На третий день открыла глаза, на пятый с помощью Дафны вышла на прогулку в заросший сиренью двор. И погода стояла чудесная: небо словно голубой шелк, в листве старых яблонь щебечут птицы и лоснятся зеленым глянцем народившиеся яблочки величиной с булавочную головку, пахнет молодой травой, цветами, развешанным на веревках мокрым бельем.
В остальном все было неладно и тревожно. Досифея, вернувшись с рынка, рассказала, что в городе ищут девушку, по приметам похожую на Эл – худенькую, светленькую, стриженую. Всех, чья наружность соответствует описанию, останавливают и выясняют, кто такие. Она взялась приготовить стойкую коричневую краску, чтобы Эл, когда почувствует себя лучше, покрасила волосы. Дафна решила, что мысль хорошая: так они больше будут похожи на сестру и младшего брата.
Закутавшись до самых глаз в одолженный у Досифеи цветастый платок, она побывала в Пассаже. Изображала провинциалку из Сушана, бестолковую и застенчивую, старательно копировала характерный для сушанцев выговор. Чувствовала себя глупо – как будто валяет дурака, но, когда зашла в магазинчик Хиби и обнаружила там незнакомую продавщицу, ей стало не до того.
Около десяти минут Дафна глазела на заморские диковинки, ахала, спрашивала «что это такое», но так и не задала главный вопрос: куда подевалась хозяйка магазинчика? Если здесь ловушка, продавщица только этого и ждет.
Дафна купила дешевое бисерное ожерелье и ушла оттуда с тяжестью на душе. Ее не отпускало подозрение, что с друзьями что-то случилось. Контрабанда довела их до беды – или это из-за нее? Сыщики дяди Анемподиста могли выяснить, с кем она общалась в Пассаже.
Ожерелье оставила в сквере на дорожке, будто бы случайно выронив из кармана. Мало ли, что это за игрушка: вдруг приведет преследователей прямиком к Досифее?
Пойти к родственникам Дафна не рискнула: консорт наверняка учел такую возможность. Надо связаться с Мареком. Он тоже в бегах, и он хорошо знает город – посоветует, где можно спрятаться.
Несколько лет назад, когда они были охочими до авантюр подростками (Марек, впрочем, таким и остался, а насчет себя Дафна решила, что она теперь девица взрослая и серьезная), случалось, что они отправлялись вдвоем на прогулку, если ей удавалось ускользнуть из-под надзора дядиной прислуги. Потом она рассказывала Элше, где они побывали, и что видели, и какие здоровенные крысы на городских помойках – величиной с кошку, и как Марек наподдавал шпане, которая начала к ним привязываться, и она тоже треснула одного из них зонтиком по голове, а потом зашли в аптеку, потому что Мареку в драке расквасили нос, а на обратном пути купили мороженого и ели наперегонки, и она Марека обставила… Об очередной вылазке договаривались эпистолярным способом. Недалеко от королевского дворца, на улице Морских Камешков, есть прачечная Ластипов, и там, на террасе с кирпичными столбиками, они устроили себе потайной почтовый ящик.
Сохранился ли тот тайник? И догадается ли Марек туда заглянуть?
Дафна купила шелковую блузку, испачкала вареньем и с утра пораньше отправилась в прачечную с нарядной голубой вывеской «Волшебная стирка». Лицо прикрывает густая вуалетка с мушками. Дешевое клетчатое платье из магазина готовой одежды превратило племянницу консорта в одну из многочисленных горожанок, следующих повальной моде, а под платьем висит на шее амулет «пустого места», делающий своего обладателя персоной во всех отношениях малозначительной: окружающие на тебя вроде бы и смотрят, но не обращают особого внимания.
Из-за этого амулета она потеряла лишних четверть часа: работницы прачечной ее игнорировали.
Вручив им, наконец, блузку, Дафна умоляющим голосом попросила выполнить заказ побыстрее, а то госпожа, у которой она служит в горничных, сильно рассердится. С нее взяли двойную оплату за срочность. Сказав, что подождет здесь, она вышла на знакомую с детства кирпичную террасу.
На веревках сохнет целая армия носков разного цвета и размера. По углам стоят две круглые каменные клумбы с анютиными глазками. Возле основания одной из них – тот самый тайник: надо вынуть кирпич (поддается, все по-прежнему!), сунуть в нишу плоскую коробочку из-под леденцов, с запиской внутри, и вернуть кирпич на место. Проделав все это, Дафна отряхнула запачканное платье. Во дворе никого не было, а работницы видели ее со спины и не заметили, чем она занимается. Впрочем, даже если бы она стащила с веревок энное количество носков – и то бы, наверное, не заметили, если только здесь нет каких-нибудь заклятий, охраняющих белье от посягательств. Амулетами «пустого места» обычно пользуются воры.
Итак, послание для Марека лежит в тайнике, а теперь, чтобы не вызвать подозрений, нужно дождаться, когда будет готова блузка.
Клиентов было немного. Дафна сидела на скамье возле приоткрытой двери и слушала ленивую болтовню двух приемщиц. Из противоположной двери доносились задорные женские голоса, шум воды, плеск, звяканье, тянуло влажным теплом. Вот было бы замечательно, если бы Марек появился прямо сейчас! Но нет никакой гарантии, что он вообще в ближайшее время сюда заглянет. Невостребованное письмо в жестянке из-под леденцов будет лежать в кирпичной нише долгие годы, пожелтеет, станет ломким, как осенний листок, и в конце концов рассыплется на кусочки в руках у влюбленной пары, которая случайно наткнется на чужой тайник в поисках подходящего «почтового ящика»… Этак лет через двести-триста, когда ни Дафны, ни Марека уже в помине не будет.
От мрачных мыслей ее отвлекли радостные возгласы работниц: к ним забежала в гости товарка, которая, как можно было понять из их реплик, с месяц назад вышла замуж и уволилась.
Дальше начался разговор совсем не радостный. Сначала новоприбывшая пожаловалась, что ее бабушка осталась без лекарства от болей в пояснице: то, что покупали раньше, в десять раз подорожало, а чтобы получить, по новому закону, бесплатную мазь, надо выписывать рецепт и идти с ним в ту аптеку, к которой бабушку прикрепили – больше нигде не дают, а в аптеке того лекарства нет, и неизвестно, когда будет, и везде, небывалое дело, преогромные очереди… Дафна нервно поежилась: оздоровительный проект Анемподиста норг Парлута начинает приносить первые плоды.
Потом девушки заговорили о хозяйских делах, о последних неприятностях, нежданно-негаданно свалившихся на господина Ластипа. На днях его вместе с женой арестовали и на двое суток куда-то увезли, а в доме у них учинили обыск, все перевернули вверх дном. Удочеренная Ластипами девочка осталась одна и сначала заходилась в плаче, потом, сорвав голос, тоненько пищала, как брошенный котенок, пока сердобольная соседка не увела ее к себе домой. Все уж думали, что «Волшебной стирке» пришел конец, но хозяев все-таки выпустили. Объяснили, произошло недоразумение. Господин Ластип выглядит сильно постаревшим, а его жена, сказывают, вся опухла и ходит тяжело, вперевалку, словно там, где она побывала, ей повредили почки.
«Радана-Мать, это же из-за меня! – подумала окаменевшая на скамейке Дафна. – Это нас с Элше ищут… Дядя Анемподист хочет нас вернуть, и его люди добираются до всех, к кому я могла бы обратиться за помощью».
Ее окликнули: блузка готова. Выстирали, высушили и выгладили, все в наилучшем виде. Дафна, как во сне, расплатилась, вышла на улицу. Она, конечно, и раньше знала, что службы, которые занимаются сыском и безопасностью, скверно обращаются с теми, кто попадает к ним в руки, виноватый или невиновный – не имеет значения. Но одно дело знать об этом, как о чем-то постороннем, не имеющим к тебе отношения, и совсем другое – так, как сейчас. Родители Марека, Хиби и Руфо… Она с трудом переставляла ноги, словно силы за несколько минут из нее вытекли, как вода из треснувшего стакана.
В пятый раз Сотрапезников остановили на улице Златых Карет. Трое в серых плащах с капюшонами, с казенными автоматическими арбалетами, сверкающими никелем, и одинаковыми короткими мечами. У всех железные перстни с печатками, подтверждающие особые полномочия.
Заступили дорогу. Холодные многозначительные взгляды из-под надвинутых капюшонов устремлены на Евнику.
– Опять?! – взвизгнула та. – Надоели хуже скипидара под задницей! Да не я это, тьфу ты, я – не она! И не тяните немытые руки, уж лучше я сама себя за волосы оттаскаю!
Несколько раз дернув за растрепавшиеся белокурые локоны, она злорадно осведомилась:
– Вот, видели?! Волосы у меня настоящие, и сама я настоящая – Евника Арбелари, дочь адвоката Арбелари, если это вам о чем-нибудь говорит. Засудить вас за приставания на улице к порядочной девице – это мне раз плюнуть!
Для пущего эффекта она неэстетично харкнула под ноги предводителю серой тройки. Если тот и был шокирован, виду не подал – сделал знак своим подчиненным, и они молча проследовали дальше, рыща взглядами по толпе. Видимо, им было приказано делать свое дело, не отвечая на оскорбления и не ввязываясь в скандалы.
Сотрапезники тоже пошли своей дорогой. Берта шепнула Мугору: «Это кто здесь порядочная девица?!» – но Евника, к счастью, не услышала. Она и без того была злющая: цеплялись каждый раз именно к ней. Пиама Флоранса, Берта и Макрина интереса у серых плащей не вызывали. Видимо, у субтильной белокожей девчонки, которую разыскивали, волосы были короткие, и сыщики каждый раз проверяли, не носит ли Евника парик – самым простым и эффективным способом. Растрепанная, с перекошенными в вызывающей ехидной ухмылке губами, она была похожа на рассвирепевшую ведьму. Еще три-четыре таких встречи – и она без лишних слов выцарапает глаза кому-нибудь из серых.
Загогулины булыжных переулков вывели на безлюдную улицу, погруженную в синеватый послезакатный полумрак. Вдоль противоположной стороны тянулась узорчатая решетка, выкрашенная под серебро, через нее перехлестывали ветви деревьев. Из глубины парка доносились хмельные выкрики, надрывно-мажорная плясовая мелодия.
– Пришли! – объявила Пиама Флоранса. – Кто-нибудь знает, куда и зачем мы пришли?
– Там харч? – хищно щурясь, предположил Сегер, мотнув головой в сторону серебряной ограды.
– Там большой  харч! – со значением подтвердила предводительница. – Фраклес, оратор Палаты Честных Граждан, выдает замуж свою дочь. Этот парк и дом, которого отсюда не видно, – ее приданое, и сейчас там идет свадебное пиршество, – она оглядела Сотрапезников горящими глазами, словно полководец, вдохновляющий солдат перед битвой. – Тот самый Фраклес, который не раз пытался протащить закон, по которому нас можно будет хватать и бросать в тюрьму, как обыкновенных нарушителей общественного порядка, а харчевники получат право не пускать нас в свои заведения, словно каких-нибудь вшивых бродяг! Я вас спрашиваю: мы это спустим или нанесем ответный удар?
Сотрапезники поддержали ее одобрительными возгласами. Промолчал один Марек, которому их развлечения нравились все меньше и меньше, а сегодняшняя затея – и подавно.
– Там нас ждет знатный харч! – указав на темный парк, провозгласила Пиама Флоранса. – Там большая жратва! Пошли, перелезем через забор.
– Сделаем не меньше десяти заходов, – вздернув юбку и поставив худощавую ногу на завиток решетки, мстительно усмехнулась Евника.
– Да какие десять – дюжину! – азартно подхватил Мугор. – Думаете, нас на это не хватит?
– Некоторых, у кого кишка тонка, даже на один раз не хватает, – процедила та, метнув презрительный взгляд в сторону Марека.
– У него ребра больные, – заступился за друга полугоблин.
– Сегодня харчатся все, – тоже поглядев на Марека, сказала Пиама. – Полезли, пока нас никто не увидел.
Липовые, яблоневые, вишневые аллеи. Над клумбами порхают садовые эльфы, трепеща прозрачными, как у стрекоз, крылышками. Пруд с лебедями и лилиями – присмотревшись, Марек понял, что и то и другое сделано из белого мрамора и стоит на постаментах, едва приподнимающихся над вечерним водяным зеркалом. Впереди сияют окна двухэтажного дома, видны гирлянды разноцветных фонариков, накрытые столы и толпа гостей.
Приглашенных было много, кое-кто уже разбрелся по парку, и на появившуюся из аллеи компанию не обратили внимания. Среди остальных Сотрапезники не выделялись. Разве что присутствие полугоблина могло вызвать нарекания, но Мугор оделся, как истинный представитель богемы: черная бархатная куртка – потрепанная, но стильная, на шее пышный малиновый бант, усыпанный блестками, на голове лихо заломленный берет, украшенный пером из хвоста попугая («долго я за этой птичкой гонялся, а дело было в парке у маркизы норг Хегераут, я там беседку цветочками разрисовывал», – признался владелец берета Мареку). Вдобавок темные очки скрывают шкодливые раскосые глаза. Пока не начнешь приглядываться, не заметишь, что это затесавшийся в приличное общество гоблин.
Насытившись, Сотрапезники собрались на краю поляны, где группа молодежи затеяла состязания на тренировочных рапирах.
– Ровно дети малые! – бросив на фехтовальщиков снисходительный взгляд, заметила Пиама Флоранса. – Мы не будем в игрушки играть и заниматься глупостями, как эти бездельники. Сейчас блеванем вон там, за кустами, а потом сметем все, что осталось у них на столах!
Забрались подальше, за массив цветущего шиповника, и начали срыгивать харч на клумбу с бархатцами, распугав садовых эльфов. Идея принадлежала Евнике.
Марек отошел в сторону. В последнее время он изнывал от недовольства и тоски, даже Флоранса нравилась ему уже не так, как вначале. Если честно, в глубине души ему хотелось вернуться в Сильварию, и обереги от этого вкрадчивого желания не спасали. Словно траванулся почти насмерть, еле выкарабкался, а теперь так и тянет снова хлебнуть той же самой сладкой отравы. Если совсем честно, он бы так и сделал – когда бы не «я тебе все объясню» , и не родители, которых он вовсе не хотел навсегда бросить, и не мысль о том, что он теперь как будто связан обязательствами перед Шельн, пусть между ними и не было никакого определенного уговора.
Тоска отступала, когда он занимался любовью с Флорансой, болтал с Мугором или слонялся по городу вместе с Сотрапезниками, но стоило остаться один на один с вечерним небом, и ее прохладные серебристые побеги сразу оплетали сердце, а лучи первых звезд прокалывали душу насквозь. В такие моменты закованные в обереги запястья и щиколотки начинали ныть сильнее, словно посылая сигнал: «Ты в опасности!»
– Марек!
От чужого прикосновения он вздрогнул, и поймавшая его сеть в тот же миг разорвалась, истаяла. Его держала за руку Пиама Флоранса.
– Марек, пошли блевать.
– Не могу, у меня же ребра…
– Хватит врать! – предводительница Сотрапезников смотрела на него с нехорошим обличающим прищуром. – Как в постели кувыркаться, так у тебя ребра в полном порядке, а как для доброго дела – сразу больные! Я же вчера нарочно твои несчастные ребра коленями сжала, а ты даже не заметил, притворщик позорный!
– Доброе дело – это, что ли, клумбу заблевать? – огрызнулся разоблаченный Марек.
– А ты что-то имеешь против? Давай-ка, вываливай все, что схарчил, и пойдем на второй заход. Не будешь больше отлынивать!
– Не пойду.
– Пойдешь! – Пиама Флоранса жестко сузила глаза.
Остальные Сотрапезники молча стояли вокруг, словно стая взяла в кольцо вожака и непокорную особь.
– Как ты, интересно, меня заставишь? – Он тоже прищурился, начиная злиться.
– Пошли!
Пиама схватила его за локоть и потянула к оскверненной клумбе. Марек вывернулся из захвата.
– Ах вот ты как?! – прошипела предводительница.
Он замешкался – ведь это же не враг, а девушка, с которой он спит! – и пропустил пощечину. Отступив на шаг, процедил:
– Теперь я тем более не стану делать то, что ты хочешь.
Пиама Флоранса снова замахнулась. В этот раз он уклонился.
– Бей его! – с торжеством крикнула Евника.
Они набросились все вместе, причем Сегер и Арчи, как выяснилось, умели драться не хуже Марека. Наверное, тоже брали уроки.
Призрачный щит не спасал. Он умел закрываться щитом от единичной атаки, а если удары сыплются одновременно со всех сторон – один остановишь, три пропустишь. Сильварийская инициация предполагала и такие тренировки, но до них дело не дошло, Лунная Мгла вызволила его раньше. Он, как мог, уворачивался, особенно от Евники, так и норовившей полоснуть ногтями по лицу.
Били его впятером. Пиама Флоранса, оскорбленная тем, что ей не подчиняются, вошедшая в раж Евника, Арчи с Сегером, азартные и деловитые, как участники школьной драки, когда всем скопом колотят одного, и Берта, усмотревшая в этом еще одну веселую игру.
Мугор, совершенно растерявшийся, метался вокруг, уговаривал распалившихся товарищей помириться с Мареком и пытался оттащить свою подружку. Макрина стояла в стороне, на ее лице застыло обычное загадочно-печальное выражение, но брови время от времени неодобрительно сдвигались к переносице. Бурундук тоже не участвовал. Отошел за клумбу, нацепив незаинтересованную и слегка презрительную гримасу. У Марека мелькнула мысль, что не все высокородные такая сволота, как Довмонт норг Рофенси, попадаются среди них и приличные ребята.
Гости и слуги Фраклеса если и заметили, что в потемках, за шиповником, идет бурное выяснение отношений, вмешиваться не спешили: потасовка на свадьбе – дело житейское.
Он все-таки вырвался. Извернувшись, подсек Сегера, толкнул Евнику на испоганенную клумбу, пригнулся, уходя от сыплющихся ударов, проскочил мимо остальных – и бросился в гущу парка. У них не то зрение, чтобы преследовать его в темноте, а Мугор гоняться за ним не станет, еще и Берту постарается удержать.
Добежал до ограды, перелез, спрыгнул на тротуар и нетвердо зашагал по улице, на ходу утирая кровь, текущую из разбитого носа. Бока, спина и плечи болят, но ребра в этот раз не пострадали. На тыльной стороне ладони горят царапины от когтей белобрысой ведьмы. Очки потерялись. Левый глаз, похоже, подбит.
Но хуже всего то, что он опять остался один, и больше нет никакой преграды между ним и опутывающей сердце эльфийской тоской, сотканной из зачарованных звездных лучей.

Их пришло четверо. Одна белая, как драгоценный шуалезский фарфор, другой оливковый, и еще двое цветом кожи подобны нежнейшим бледно-розовым розам. Дивные волосы и одеяния, чарующие ароматы несравненных эльфийских духов, мелодичные голоса. Верховный маг Королевства Траэмонского Архицельс рядом с роэндолцами напоминал старую отощавшую жабу. Консорт, впрочем, догадывался, что сам он на их фоне тоже выглядит не то чтобы очень выигрышно.
Исполненную утонченного достоинства гармонию этой четверки диссонансом рвало нечто слабоуловимое, спрятанное в глубине нечеловечески прекрасных глаз, тенью сквозящее за произнесенными вслух словами. Страх, похожий на грязную ледяную воду на дне отравленного колодца.
– Следующей буду я, – сказала фарфорово-белая Ландри-Шиэнь, и тогда этот страх, до сего момента затаенный, просочился наружу.
– Вы говорите об этом как о непреложном факте, но откуда же вам известно, что именно вы? Быть может, несчастья удастся избежать?
Следуя совету верховного мага, Парлут изображал живое участие, которое сильнее дипломатического протокола – с целью вытянуть побольше сведений о сей таинственной проблеме. Не сказать, чтобы ему приходилось напропалую лицемерить. Обреченная на страшную смерть Ландри-Шиэнь по меньшей мере не уступала красотой невоспитанной Дафниной подружке, уязвившей консорта в самое сердце, а уж манеры у четырехсотлетней роэндолской чародейки всяко были приятней, чем у той сопливой разбойницы. Его сочувствие было ничуть не показным, а болтливость проистекала из плана, хитроумным Архицельсом придуманного.
– Они добрались почти до половины, – возразила светлая эльфийка. – Нас было шестнадцать. Я седьмая. Остальные девятеро сильнее меня. Темные изгнанники соблюдают принцип постепенности и движутся от слабейших к сильнейшим, это грамотное решение. Им уже удалось до некоторой степени ослабить наше заклятье: еще полвека назад их дети женского пола умирали, не достигая тридцатилетнего возраста, а теперь большинство доживает до сорока.
– Вот и удовлетворились бы результатом… Тем паче что женщины нашей расы, прошу прощения, плодовитостью намного превосходят прекрасных эльфийских дам, и если сильварийцы хотят восстановить былую численность своего народа, лучше им и дальше действовать, как сейчас.
– Вы, люди, не понимаете, – с сожалением улыбнулся один из розовокожих эльфов. – Они хотят вернуть утраченную гармонию. Без двуединства мужского и женского начала гармонии нет, и связи с женщинами чужой расы не могут восполнить потерянное.
«Ну да, ну да, старая эльфийская песня „людям этого не понять“. Вы такие возвышенные, такие утонченные, такие сложноорганизованные… Только кто же тогда триста пятьдесят лет назад своих соплеменников почти под корень извел, ужаснув тем самым весь просвещенный мир? А теперь недобитки на вас охотятся и потроха вырезают – тоже куда как возвышенное занятие… Воистину, где уж нам, младшему народу, подняться до постижения столь дивных деяний!»
Будучи не мальчиком, но зрелым политиком, консорт не позволил сей оскорбительной для высоких гостей мысли вынырнуть и плеснуть хвостом на поверхности. Его чело оставалось озабоченно нахмуренным, а взгляд – вдумчивым и сострадательным.
– Допустим, если бы вы захватили детей темных эльфов – тех, что живут со своими матерями, это не помогло бы, э-э, добиться компромисса?
– Бесполезно. Темные эльфы при случае встают на защиту своих детей, но не позволяют себе привязанностей настолько сильных, чтобы их можно было на этом поймать. Что будет, то будет – вот их позиция. Привязанности возникают позже, после того, как юных эльфов забирают в чаролесье, но там они для нас недосягаемы.
«Сдается мне, вы уже пытались это провернуть и потерпели неудачу».
– Печально… А если это всего лишь допущение, леди Ландри-Шиэнь добровольно отдаст им то, что они хотят у нее забрать? Иногда бывает, что сделка – наилучший выход из положения, особенно если при этом можно что-то дополнительно выторговать. Вы же способны к регенерации, так в чем проблема?
– Мы не для того творили то заклятье, чтобы после пойти на уступки. А во-вторых, каким образом я смогу остаться в живых, лишившись спинного мозга? – светлая эльфийка горько усмехнулась.
«Вот дура! – мысленно ахнул консорт. – Нашла, на чем закрепить заклятье…»
Судя по тому, как неодобрительно пожевал губами Архицельс, он подумал примерно то же самое.
– Я вижу, вы нас не понимаете, но мы не могли поступить иначе. Причина была крайне серьезная. Это не в наших обычаях, но мы объясним, в чем дело. Вы должны знать.
Теперь и траэмонский верховный маг, и консорт всецело превратились во внимание, словно охотничьи собаки сделали стойку на дичь.
– Триста пятьдесят лет назад мы получили, скажем так, одно пророчество… – заговорила Ландри-Шиэнь наставительным тоном, ни дать ни взять те учительницы, которые знакомили Элшериер и Дафну (где-то сейчас эти две мерзавки!) с различными школярскими премудростями. – Суть его сводилась к тому, что через некоторое время самая большая на нашем материке страна, простирающаяся от Сильварийского чаролесья на юге до Тролльих гор на севере и от Жемчужного океана на востоке до сопредельных земель на западе – надо ли пояснять, о какой стране идет речь? – окажется во власти темных эльфов, и править там будет коронованная особа из рода темных эльфов. Пророчество также гласило, что это приведет к большим переменам и потрясениям для соседних государств, в том числе для Светлого Роэндола. Мы предположили, что некая предприимчивая эльфийка захочет занять место королевы Траэмонской, и приняли меры, чтобы этого не произошло.
«Гм, это меняет дело. В корне меняет. Раз так – правильно, что поразили проклятьем женщин темных эльфов, дабы неповадно им было на траэмонский престол посягать!»
– В течение долгого времени мы считали, что опасность миновала, однако недавняя ворожба показала, что все обстоит наоборот: не миновала, а усилилась. В вашей стране издавна не было королей, царствовали королевы и их консорты, но ведь «коронованной особой» можно назвать как женщину, так и мужчину. Если Гилаэртис свергнет Элшериер – убьет или вынудит отречься от престола, – вы таким образом получите короля-эльфа. До нас дошли слухи о том, что в ночь затмения снов его видели во дворце. Берегите свою королеву как зеницу ока.
Совет, мягко говоря, немного запоздалый, учитывая известные обстоятельства… Парлут надеялся, что он не побледнел. Магу тоже удалось сохранить непроницаемую мину. Ох и негодяйка же эта Дафна… Если государство траэмонское рухнет, она одна будет в этом виновата. Отплатила дяде за добро!
– Я все же сомневаюсь, что Гилаэртис сумеет удержать власть, – эту фразу консорт произнес блеющим голосом и сам на себя осерчал. – Кто его, спрашивается, поддержит?
– За минувшее время они наплодили и инициировали целую армию, – вступил в разговор оливковый роэндолец. – Их уже несколько тысяч, хотя вначале было несколько десятков. Кроме того, есть люди, которые с ними втайне сотрудничают, находя в том выгоду. Без противоборства не обойдется, но Гилаэртиса это не остановит, и тогда никому не избегнуть перемен и потрясений.
– Что же вы предлагаете, господа? – осведомился Архицельс.
– Они за мной охотятся, так попробуем поймать их в ловушку. – Ландри-Шиэнь устремила взгляд на консорта. – Нужно ваше согласие, ваше высочество. Этим занимаются Гилаэртис и Рианис, обычно их сопровождает группа, обеспечивающая прикрытие. Как правило, они все делают быстро – набрасываются, изымают то, что им нужно, и сразу после этого убивают.
– Чудовищно… – Парлута передернуло. – Разве нельзя сначала убить, а потом уже резать?
Лучше бы смолчал. Собеседники посмотрели на него, как на идиота, а верховный маг пояснил:
– Для распутывания заклятья и сотворения обратного колдовства ингредиент должен быть живым, и его надлежит изъять у живого хозяина. К сожалению, ваше высочество, это непреложное правило.
«Что ж, вы сами себя загнали в этакий дрянной угол, умники эльфийские…» – с искренним состраданием подумал Анемподист, глядя на прекрасное печальное лицо Ландри-Шиэнь. А вслух заверил:
– Мы постараемся вас защитить. Рассчитываете накрыть их в Траэмоне?
– Да. В вашем городе есть подходящие для засады места, где эльфийская магия слабеет из-за чуждого нам древнего фона. Мы будем действовать совместно с людьми из «Ювентраэмонстраха» и «Цитадельтраэмонстраха».
– Смотрите, не подвели бы, – заметил Архицельс. – Если угроза со стороны темных эльфов исчезнет, они останутся без клиентуры.
– Мы им заплатим, – улыбнулся оливковый. – Заплатим столько, что им не придется пожалеть об отсутствии сильварийской угрозы. Впрочем, речь сейчас идет главным образом об уничтожении Гилаэртиса и Рианиса. Прочие останутся, и в ближайшее время услуги «Цитадельтраэмонстраха» и «Ювентраэмонстраха» по-прежнему будут пользоваться спросом.
– Кстати, сам Гилаэртис об этом пророчестве знает? – поинтересовался, словно между прочим, верховный маг.
Роэндолцы переглянулись.
– Трудно сказать. Возможно, да, возможно, нет, поэтому просим вас сохранить эту информацию в тайне. Но даже если не знает, это не меняет дела. Берегите королеву Траэмонскую.
Уже не уберегли. После беседы со светлыми эльфами, оставшись в одиночестве, консорт шепотом пробурчал ругательство. Пока никаких концов не нашлось. Бедные родственники Дафны ничего не знают, Ластипы ничего не знают. Шалопая-жениха разыскали по оберегам, с помощью подкупленных работников «Ювентраэмонстраха», и некоторое время за ним следили, но здесь тоже ничего: сыщики доложили, что парень завел себе любовницу и о невесте не вспоминает. С Дафниными друзьями из Пассажа вышла накладка: тех было двое, брат и сестра, но брат оказался слаб сердцем и прямо на допросе умер, из-за чего сестра озлобилась и отказывается сотрудничать. Впрочем, она, как выяснилось, тоже не в курсе, где прячутся беглянки.
И вот еще дилемма: когда Дафна с королевой найдутся, их надо будет устранить, как угрозу – но, с другой стороны, королеву надлежит беречь, чтобы не сыграть на руку алчущим траэмонского престола темным эльфам. Спрашивается, что же делать?

Подвал прачечной на улице Морских Камешков – место укромное, сухое и тихое, в то время как наверху литаврами гремят медные тазы и бурлят потоки мыльной воды. Низкий потолок с потрескавшейся штукатуркой. У стены топчан с войлочным тюфяком и одеялом, под ним обнаружился ящик с галетами, копченой колбасой, яблоками, двумя термосами, сменой чистого белья и запрятанной на самое дно пачкой денег. Окошек нет, зато со двора не видно, что делается в подвале, а ночника гномьей работы, в виде игрушечного стеклянного домика с тускло мерцающим магическим светляком внутри, для обладающего кошачьим зрением четвертьэльфа вполне достаточно.
О том, что здесь будет устроено убежище, отец написал в записке, которую молча сунул ему в карман перед «изгнанием из дома». Он все продумал, пока Марек собирал рюкзак, продумывать и рассчитывать он умел, не случайно ведь «Волшебная стирка» столько лет процветала. Пара строчек и постскриптум: прочитав, порвать на мелкие клочки, и никому об этом варианте не говорить.
Марек пришел сюда после драки с Сотрапезниками. Ключи от подвала и от комнаты нашлись в консервной банке под крыльцом, как и было написано в той инструкции. До утра отлеживался на топчане, потом выбрался наружу, купил темные очки, дико подскочившую в цене мазь от ушибов и новую расческу. В ходе драки его еще и за волосы оттаскали, кто-то из девчонок – то ли Пиама Флоранса, то ли Берта. С трудом удалось распутать колтуны. Мелькнула даже малодушная мысль постричься к ограм, чтобы не мучиться, но Марек не сдался и привел свою шевелюру в порядок, а то какой же он эльф без длинных волос? Заостренные уши будут торчать на стриженой голове совсем по-дурацки, как у гоблина. Это соображение помогло ему довести дело до конца.
Следующую ночь он провел здесь же. Ушел пораньше, чтобы не столкнуться с работницами прачечной, и весь день неприкаянно бродил по городу. Собирался заглянуть к Мугору, но передумал. После наступления темноты вернулся на улицу Морских Камешков. Все тело ныло: не полезно столько слоняться пешком, будучи битым.
Он уже устроился на топчане, пытаясь найти положение, при котором ушибы болели бы поменьше, когда послышались звуки, не имеющие отношения к затихающей рабочей возне наверху. Скрежет ключа в замке. Неспешные шаги на лестнице. Марек рывком сел, но тут же успокоился. Охотники из Сильварии подкрадываются бесшумно, как хищные тени. Эльф не стал бы так тяжело ступать и приволакивать ноги. И вообще, в приближающихся шагах было что-то хорошо знакомое, безопасное.
Дверь осторожно подергали. Он ее перед этим запер и ключ оставил в скважине. Тихий стук, потом из коридора спросили:
– Марек, ты здесь?
– Здесь!
Отец выглядел осунувшимся, как после тяжелой болезни. Плечи опущены, мешки под глазами набрякли сильнее обычного. Или это кажется из-за тусклого освещения? Он опустился на единственный стул, перевел дух, потом, расстегнув сюртук, потер левую сторону груди.
– Как у тебя дела? Откуда синяки?
– Подрался. Ничего особенного. Я для маскировки прибился к одной компании, и там вышла ссора. Со мной все в порядке.
– Здешний сторож сообщил, что в подвале появился жилец, у нас с ним был уговор. Решил тебя проведать. Погоди…
Он вынул из кармана жилета коробочку, вытряхнул на ладонь пилюлю, положил под язык.
– Папа, ты болеешь? – с тревогой спросил Марек.
– Сердце. Пройдет… Оно и раньше пошаливало, а теперь, после этой неприятности, чаще дает о себе знать. Пройдет. Маме хуже досталось, у нее же почки совсем отказали – сначала отеки, потом кома… Ты когда в последний раз видел Дафну?
– Что?..
– Дафну, говорю, когда видел? – отец, и до того говоривший тихо, еще больше понизил голос.
– Давно, около месяца назад, – произнес Марек помертвевшими губами. – Что с мамой? Она дома или в больнице?
Ластип несколько секунд смотрел на него, устало моргая, словно силясь что-то осмыслить, потом пробормотал:
– Ох, и тугодум я стал… Если тебя на старости лет кидают в каземат, как вора или заговорщика, и обращаются, как с вором, тут все что хочешь отшибет. Мама поправилась. Я-то решил, что вы с ним уже встречались, а то он перед уходом сказал, что скоро увидитесь.
– С кем – с ним? – спросил Марек, усвоивший только одно: мама поправилась, и, значит, все не так страшно.
Серая подвальная комната показалась ему зыбкой, словно все тут сделано из загустевшего дыма. Приглушенный желтый свет гномьей лампы только добавлял окружающей обстановке нереальности.
– С твоим знакомым лекарем, – пояснил Альбер Ластип и, отметив, что никакого понимания нет и в помине, добавил: – Который назвался твоим должником и вылечил маму. Кого ты спас от смерти, сынок?
– Одного полугоблина, – пораженный тем, что родители, оказывается, уже в курсе, признался Марек. – На него машина чуть не наехала, он упал, а я успел его за шиворот оттащить.
– К нам приходил его отец.
– Не может быть! Мугор сказал, что его отец умер.
– Боги милостивые, так он, стало быть, с того света явился, чтобы отблагодарить тебя за добрый поступок? Верно написано в Книге Раданы: ни одно хорошее дело так или иначе не остается без воздаяния!
– Папа, расскажи, пожалуйста, все по порядку, а то у меня голова идет кругом. Ничего не понимаю.
– Что-то случилось с Дафной. Или не случилось, не знаю. Я так понял, что она ушла из дома, и сейчас ее разыскивают. За нами приехали люди норг Парлута. Вывели из дома, посадили в машину, отвезли даже не знаю куда – глухой забор, решетки на окнах. Два дня допрашивали с пристрастием: не приходила ли к нам в последнее время Дафна, и кого из ее знакомых мы можем назвать – их имена, адреса, и о чем она говорила, когда бывала у нас в гостях раньше. Обращались, как с преступниками. Заодно обвинили в сокрытии доходов… Это обычное дело – ради давления и чтобы что-то с меня взять. В конце концов пришлось согласиться на мзду. Они к тому времени уже поняли, что о Дафне мы ничего не знаем, и на третьи сутки нас отпустили, намекнув, что опять заберут, если не будет откупных. Что поделаешь, я перевел деньги им на счет. Мы беспокоились о тебе, вдруг тебя тоже арестовали. К вечеру Бетине стало плохо. Сначала водянка, потом она потеряла сознание – лежала вся побелевшая, опухшая, руки-ноги холодные. Я вызвал лекаря, но тот сказал, что ее уже не спасти, и прислал сиделку для последней помощи. Я тоже был около нее, в спальне, и мы не услышали, что в дверь стучат. Шнур звонка оборвали те господа, которые нас увозили. Разгром они устроили, словно орда диких троллей в доме побывала. Вот сидим мы около нее на втором этаже, и тут Иола прибежала – испуганная, в одной рубашонке, сказала, что кто-то с улицы стучится. Иола – это теперь твоя сестренка. Ей четыре года, из приюта взяли. Четвертьэльфийка, похожа на тебя – волосы каштановые, и глаза вроде твоих, то фиолетовые, как аметист, то темно-синие. Может, вы с ней и впрямь родственники по эльфийской линии. Мама как ее увидела, так и сказала: вылитый Марек! Дама из приюта начала отговаривать: мол, вы же знаете, они долго не живут, жалеть потом будете, лучше человеческого ребенка возьмите, а Бетина ни в какую – берем эту, и все. Тем вечером я Иолу спать уложил пораньше, а она услышала стук и прибежала сказать. Я решил, что это опять они или, может быть, ты пришел. Открываю – стоит за дверью незнакомый мужчина, высокий, светловолосый, осанистый. Говорит, я лекарь, проводите меня к больной. Я сказал, что господин Сенебер у нас уже был, поставил диагноз. А он в ответ: «Я ее вылечу. И насчет оплаты не беспокойтесь, я должник Марека и ничего с вас не возьму». Я спросил, что он имеет в виду. «Марек спас от смерти моего сына, и сейчас я пришел вернуть долг – жизнь за жизнь. Идемте к больной, время дорого». Знаешь, с виду совершенно живой человек, я бы и не подумал, что это покойник, спустившийся на землю из небесных чертогов Раданы. Нас с сиделкой он из комнаты выставил, закрыл дверь и начал петь – да не по-человечески, а по-эльфийски. Долго это продолжалось, а потом слышу – Бетина что-то говорит слабым голосом! Я так обрадовался, что сразу туда, и разрешения у лекаря не спросил. Ничего, он не рассердился, только опять меня выгнал. Усмехнулся на мои благодарности: мол, пока не вылечил, а вернул , лечение только теперь начнется. До утра от нее не отходил. И колдовал, и поил лекарствами, которые с собой принес. Настоящее чудо сотворил – в одночасье отеки пропали, почки стали работать, как положено. На прощание я ему низко поклонился и спросил, кого мне помянуть в благодарственной молитве Радане-Матери, покровительнице врачевателей, но он не захотел назвать свое имя. «Не благодарите, – улыбнулся, знаешь, с таким непонятным выражением, усмешливым и чуть-чуть грустным. – Просто я не люблю ходить в должниках. А с Мареком мы, наверное, в скором времени увидимся». Вот потому-то я и решил, что ты уже от него все знаешь. Кто бы мог подумать, что порог моего дома на улице Сушеных Слив когда-нибудь переступит святой человек! Он и мне травяной порошок оставил, велел заваривать и пить перед сном. Полегчало, а сперва после тех застенков было совсем худо, подняться на второй этаж без одышки не мог. Иолу он тоже успокоил: обхватил ее головку руками, что-то прошептал, и она перестала дрожать и плакать. Святой человек… Сын у него, говоришь, полугоблин? Ну, видно, так сложилось, не нам праведников судить…
Несмотря на изнуренный вид, Альбер Ластип выглядел воодушевленным и потрясенным свершившимся чудом, но Марек, пожалуй, был потрясен еще больше.
Отец Мугора, этот «пьянчуга, прохиндей-алиментщик и развратник, совавший свой причиндал в каждую дырку женского рода, которая не успевала от него убежать» (характеристика на совести Мугора, дословная цитата), оказался на поверку святым небожителем из благословенных чертогов Раданы-Матери! Может быть, просветление снизошло на него незадолго до смерти? Или полугоблин на самом деле ничего толком не знал о своем покойном родителе и повторял слова Зейхлур, которая его напропалую оговаривала?
И в придачу был в этой истории один неясный настораживающий момент, который заставил Марека ощутить холодок страха.
– Он сказал, что мы с ним скоро увидимся? Что он имел в виду, если он уже умер? Что мне тоже недолго осталось жить?
– Надеюсь, не это, – Ластип встревоженно нахмурился. – Не обязательно это… Может быть, он тебе явится, как явился нам? Сходи в храм, сынок, помолись Радане!
– Еще он что-нибудь насчет меня говорил?
– А… Да! Он же сказал, что хорошо тебя знает и неоднократно оказывал тебе первую помощь, а я и запамятовал. Но тогда я совсем ничего не понимаю…
– Зато я понял, – пробормотал Марек и привалился к стене, как подрубленный.
Он испытывал облегчение напополам с замешательством: благодарные покойники тут ни при чем, речь идет о вполне себе живом эльфе. Так вот чей сын Рене!
– Что ты понял?
– Был еще один случай, когда я другого парня выручил. Его хотели убить, а мне удалось все уладить, чтобы его не тронули. Он полуэльф, и к вам приходил его отец – Рианис, сильварийский лекарь. Видимо, он воспользовался чарами личины, поэтому выглядел как человек.
– Рианис… Я слышал это имя. Говорят, один из самых страшных темных эльфов, наряду с Гилаэртисом. И он вылечил Бетину… – Ластип покачал головой. – Так или иначе, я ему за это благодарен.
– Наверное, они выслеживали меня, увидели, что случилось, и Рианис решил помочь… За то, что я тогда заступился за Рене. Только знаешь, папа, они теперь в курсе, что меня выгнали из дома не по-настоящему, они же могут мысли читать. Надо смываться, – Марек нетвердо встал с заскрипевшего топчана, потянулся за курткой. – Я уйду пешком, а ты возьми экипаж. Об этой норе они тоже наверняка знают.
– Не обязательно. Маме я об этом не сообщал, а сам той ночью думал о другом. Мимоходом прочитать можно только те мысли, которые как-то себя проявляют. Плохим бы я был дельцом, если бы не был осведомлен о таких вещах! Кроме того, раз они до сих пор сюда за тобой не нагрянули – значит, все в порядке. Ты лучше выспись и уходи утром.
– Я посмотрю. – Мареку и правда хотелось спать, он до одури устал, но почувствовал это буквально минуту назад. – Они могли проследить за тобой.
– Так я же часто инспектирую наши магазины и прачечные, разве забыл? Вряд ли кто-нибудь усмотрит в моей сегодняшней поездке что-то необычное.
– А что за история с Дафной?
– Мне известно только то, что я уже сказал. У нас она не появлялась.
– Она всегда такая правильная, рассудительная… Семь раз отмерит, потом отрежет. Если она сбежала от своего дяди, для этого должна быть какая-то серьезная причина.
– Сынок, один совет… – Ластип тяжело вздохнул и как будто скрепя сердце продолжил: – Если на тебя выйдут эти, кто ищет Дафну… Тогда лучше сразу снимай обереги, понял? И позови на помощь, если знаешь, как. Есть какой-нибудь доступный тебе способ?
– Ну… есть. Надо раз за разом ставить призрачный щит, они это почувствуют.
– В крайнем случае так и поступи, – кивнул отец. – Люди норг Парлута хуже темных эльфов. Измордуют, покалечат… А если тебя заберут эльфы, мы с мамой хоть будем знать, что ты где-то живой и здоровый, пусть и забыл нас.
– Я вас не забуду. В любом случае.
После того как отец ушел, Марек долго лежал, блуждая взглядом по трещинам на низком темноватом потолке. Потом, кое-что вспомнив – мало ли, а вдруг? – отпер дверь, крадучись поднялся наверх.
Над двором прачечной ярко светила круглая луна. Белели простыни на веревках и две старые каменные клумбы по углам террасы. Марек подошел к правой клумбе, ощупал кирпичную кладку под ее основанием, вынул поддавшийся кирпич. Внутри ниши пальцы наткнулись на что-то прохладное и гладкое. Жестянка из-под леденцов.

Плох или хорош этот план, Раймут Креух судить не мог. Он был одним из множества рядовых исполнителей, с ситуацией его, как и прочих, ознакомили в общих чертах.
Этой ночью на госпожу Ландри-Шиэнь, высокую гостью Королевства Траэмонского, будет, по всей вероятности, совершено покушение. Если ударную группу темных эльфов не уничтожат на месте при попытке нападения на роэндолскую чародейку, те попробуют уйти через один из своих порталов. Есть предположение, что в Траэмоне этих порталов – как шампиньонов на задворках деревенской усадьбы, друг на дружке лепятся, хотя до сих пор ни один не удалось выявить. По другой версии, их на самом деле раз-два и обчелся.
И совсем не обязательно, что они ведут прямиком в Сильварию или хотя бы в ее окрестности; скорее всего, там цепочка в несколько этапов, – это уже Креух от себя додумал.
Как бы то ни было, обратный путь сильварийцев лежит через портал. На всякий объект, который мало-мальски тянет на то, чтобы оказаться одним из таковых, назначили дозорного. Народу задействована прорва, и все равно еле хватило, чтобы в каждой подозрительной точке поставить по человеку, для такого предприятия кто попало не годится. Дело опасное – ну, так и заплатят за это будь здоров.
Коллег из «Ювентраэмонстраха» соблазнили большие деньги, Креуха – шанс поквитаться. Его пост находился возле спирально закрученной беседки на Халцедоновом острове, высокой и тонкой, словно белый обелиск, устремленный к насмешливой серебряной луне. Если появятся враги, надлежит воспользоваться магией (которой каждого дозорного накачали под завязку, того и гляди из ушей польется), чтобы не пустить их к порталу, и в ожидании подкрепления держать оборону. Они будут порядком измотаны после схватки с теми, кто охраняет госпожу Ландри-Шиэнь. Независимо от того, разделаются с ней или нет, на обратном пути им будет не до драки, лишь бы ноги унести.
В чернильно-синем небе сверкала полная луна. За деревьями сквера светились редкие окна. Час поздний, близится полночь. Прохаживающийся около беседки Раймут Креух со стороны напоминал мирного горожанина, мающегося бессонницей.
Чуть не споткнулся. Из висевших на нем амулетов одни завибрировали, другие по-комариному зазвенели, третьи стали горячими, четвертые – холодными, как лед. Началось! Что-то происходит, но довольно далеко отсюда, в стороне Элейды – там, где остановилась госпожа Ландри-Шиэнь. Бледные радужные вспышки над крышами… Он и вправду их увидел или показалось? Будь здесь Шельн, она бы сказала наверняка, но Креух посоветовал ей провести эту ночь в Чаше и не высовываться, а то еще пришибут ненароком. Ифлайгри для любого эльфа враг, что для темного, что для светлого.
Далекая катавасия продолжалась с полчаса, потом все затихло, и амулеты успокоились. Он не знал, жива или мертва Ландри-Шиэнь, не знал, прорвался или нет сильварийский отряд, но теперь начинался этап, ради которого инспектора Креуха и его коллег привлекли к участию в операции. Если темные эльфы оттуда ушли, они попытаются скрыться, а его задача – этому воспрепятствовать. За Ольду и Рика… Ему хотелось посмотреть напоследок Гилаэртису в глаза и усмехнуться: пусть я проиграл, но и ты тоже проиграл. Однако вероятность того, что сильварийцы придут именно в этот сквер – кот наплакал. Во-первых, еще неизвестно, является ли беседка, нацелившаяся своим белым шпилем на недосягаемую луну, замаскированным эльфийским порталом. Это ведь допущение из разряда «на всякий случай». Во-вторых, даже если является, Траэмон велик, и таких постов по нему рассредоточено порядка десяти тысяч. В-третьих, улицы наводнены патрулями, и пробраться мимо них из Элейды до Халцедонового острова – это еще надо суметь.
Все эти соображения не мешали Креуху бдительно прислушиваться к амулетам, к своим ощущениям и к ночным звукам.
Никаких подозрительных звуков он не уловил, ощущения были те же, что с самого начала – мрачный азарт, досада оттого, что вся затея может провалиться к ограм, смесь напряжения и усталости (в умеренных пределах, под контролем), легкая саднящая боль в стертой пятке. Амулеты, правда, сработали, но в самый последний момент, когда из темноты под деревьями уже выступили темные фигуры.
Их три с лишним десятка, машинально отметил инспектор, никак не меньше.
Целью группы, несомненно, была беседка, а он стоял на пороге, и эльфы тоже остановились. У двоих, что впереди, одежда запятнана кровью и физиономии перемазаны, но Креух все-таки признал Гилаэртиса и Рианиса. Судя по живописному виду этой парочки, до роэндолской чародейки они таки добрались – зато из Траэмона теперь уже не выберутся.
– Раймут, уйди с дороги, – потребовал повелитель темных эльфов.
– Не уйду.
Улыбаться не хотелось, чувство было такое, словно стоишь на отчалившем плоту, без шеста и без весел, и черная вода вокруг плещется, и жизнь вот-вот закончится, но это ничего, потому что ты добился, чего хотел.
Однако он же собирался улыбнуться, столько готовился к моменту расплаты, и поэтому невесело, по-собачьи, оскалил зубы.
– Можете меня убить, но вы не смоетесь. Живой или мертвый, я вас не пропущу. У меня на шее висит заклятый ключ, запирающий портал. Вы не сможете его взять – будет худо, сами знаете. Даже труп оттащить в сторону не сможете. Чувствуете, какая знатная у меня защита? Роэндолцы в этот раз постарались… Силы ключа хватит на сутки, за это время вас переловят. Думаю, погоня идет по пятам, и поболтать осталось недолго. Это вам за Ольду и Рика – за тех, кого я потерял.
Высказал, что хотел. И не важно, что будет дальше.
– Раймут, мы не виноваты в смерти твоей жены. Ее убили своим заклятьем роэндолские чародеи, ты и сам об этом знаешь. Те, с которыми ты согласился сотрудничать, что меня немало удивляет… Одна из них два часа назад умерла, мы забрали у нее ингредиент, на котором держится заклятье.
– Выпотрошили, стало быть, – перевел его формулировку на понятный человеческий язык Раймут Креух. – Вседержитель вам судья, а я вас к порталу не пущу, я при исполнении.
– Меня тоже не пустишь?
Из середины группы вышел вперед светловолосый парень с зелеными глазами. Фонари по обе стороны от беседки давали достаточно света, чтобы хорошенько рассмотреть его лицо. Впрочем, Креух узнал бы его и в потемках. Совсем не изменился за двадцать лет, разве только подрос и раздался в плечах.
– Рик, паршивец… – хрипло вымолвил инспектор. – Это ты!.. Где ты все это время был?..
– В Сильварии. У нас мало времени. Маму убило роэндолское проклятье, и оно будет убивать наших женщин до тех пор, пока мы его не снимем. Пожалуйста, пропусти нас, это очень важно. Когда мы доведем дело до конца, это прекратится, и они смогут жить столько же, сколько люди.
– Что же ты раньше не дал о себе знать? – пробормотал Раймут с тихой горечью.
Мальчишка – он ведь стал эльфом, а для эльфа у него еще мальчишеский возраст – прищурился из-под падающей на глаза светлой челки.
– Можно подумать, тебе оно было надо. Помнишь, когда меня били в школе, я просил, чтобы ты научил меня драться или перевел в другую школу, а ты отмахивался, тебе было не до того. И как вы с мамой ругались, какими словами друг друга обзывали… Это же так просто – придумать себе счастливую семейную идиллию вместо того, что было на самом деле.
– Да что ты понимаешь, сопляк эльфийский! И тогда был бестолочью, и сейчас то же самое!
Угрюмо оглядев толпу эльфов, слушавших этот диалог с непроницаемыми лицами, Креух расстегнул ворот куртки, стянул через голову цепочку с заклятым ключом и зашвырнул подальше в кусты.
– Все, проваливайте. Гил, уводи свою банду.
Сильварийский повелитель что-то негромко произнес на своем языке, и его эльфы один за другим стали исчезать в портале. Кое-кого несли – раненые это были или трупы, Креух не разобрал. Гилаэртис и Рианис остановились сбоку от арки. Инспектор понял, что эти двое уйдут последними.
– Раймут, ты с нами?
– Хрен ли мне у вас в Сильварии делать, если это не страховой выезд?
– В Сильварию тебя никто не приглашает, но ты окажешься достаточно далеко отсюда. Здесь тебя убьют.
– А тебе, Гил, не все равно? – он желчно усмехнулся, на этот раз от души.
– Ты помог нам. И я всегда тебя уважал, несмотря на нашу вражду.
– Ага, особенно ты меня уважил в тот раз, когда так по-свински вынудил сменять Марека на Довмонта!
Кроме них около беседки уже никого не осталось.
– Так ты идешь или нет? – повторил приглашение Гилаэртис.
– Валите отсюда, сил нет на вас смотреть. Рожи в кровище, как у огров-людоедов. Ингредиент по дороге не потеряйте!
Они исчезли.
«Я все-таки повидался с Риком, – тяжело опустившись на ступеньки, подумал Раймут. – Жалко, что разговор такой хреноватый вышел… Но главное, хоть посмотрел, каким он теперь стал…»
– Предатель!
Резкий мелодичный голос заставил его вздрогнуть и вскинуть голову. На дорожке стояла эльфийка с нежно-розовой кожей, в черном с переливающимися голубоватыми заклепками костюме лучницы.
– Почему ты пропустил их?
– Там был мой сын.
– Если бы ты видел, что они сделали с Ландри-Шиэнь… – эльфийка шагнула к нему, ее большие раскосые глаза недобро мерцали. – Что от нее осталось… Ты за это ответишь!
– Не трожь Раймута, сука!
Рядом с ней появилось еще одно существо, в буквальном смысле свалившееся с неба. Перламутровая чешуя, шевелящиеся белые змейки вместо волос, за спиной трепещут громадные радужно-пепельные крылья.
– Ифлайгри?..
– Ты что здесь делаешь?!
Их возгласы прозвучали одновременно.
– Сегодня ночь полнолуния, – усмехнулась в ответ Шельн, сверкнув жемчужными клыками. – Моя ночь… При полной луне моя сила велика даже здесь, вдали от чаролесья, и сейчас я наконец-то напьюсь дивной эльфийской крови!
– Стой, какого огра…
Креух вскочил на ноги, но остановить ее не успел. Хрустнули свернутые шейные позвонки, Лунная Мгла подхватила обмякшее тело и вместе с добычей взмыла в ночную темень. Еще секунда, и они исчезли за крышей ближайшего к скверу дома с лепными виноградными листьями по карнизу.
Ситуация полностью вышла из-под контроля… Что ж, зато он видел Рика.
Махнув рукой, Раймут Креух снова уселся на ступени беседки и стал ждать, когда придут его арестовывать.

На вымощенной брусками желтоватого камня площади перед Сушанским рынком еще с месяц назад гулял ветер да время от времени разворачивались кареты, паромобили и степняцкие телеги с большими колесами. Торговое царство начиналось дальше: за распахнутыми настежь воротами кругами закручивались ряды прилавков, заваленных дарами западных степей. Все, чем богат Сушан: дыни, арбузы и тыквы всех разновидностей, ковры, копченое мясо, шерстяная пряжа, целебные травы, оружие, специи, кожи любой выделки – от нежнейшего сафьяна до таких прочных, что стрела не пробьет. А после выходишь из торгового лабиринта на простор – и это действует, как перепад температуры или контраст между оглушительным гамом и тишиной.
Нынче было не так. Треть площади оккупировали лоточники, особенно много их сидело возле ворот. По большей части пожилые или калеки, и продавали они всякий хлам: потускневшие столовые приборы, украшения для Медового дерева из фольги и облезлого зеркального стекла, ношеную обувь, застиранные вышитые салфетки, сломанные часы, старые детские игрушки, незамысловатый домашний инструмент. В этом было что-то щемящее и страшноватое. Как в голодные годы, когда что угодно понесешь на рынок, лишь бы прокормиться. Мареку тягостно было на это смотреть. Может, начался продовольственный кризис? Так цены на продукты остались прежними, никаких перемен. Но что-то же погнало их всех на площадь, да и в других местах он видел такие же скопления бедняков, распродающих свой скарб – около арки Завоевателей, на набережной Утиного канала, на привокзальных улицах. Есть ведь для этого какая-то причина!
Впрочем, это непонятное брожение, свидетельствующее о том, что не всем хорошо живется в Королевстве Траэмонском, тревожило его скорее в придачу к собственным неопределенным делам, чем само по себе. Ему сейчас даже цвет неба казался тревожным.
Он уже во второй раз пришел к воротам Сушанского рынка. Вчера Дафна не появилась, хотя сама назначила место и время. Но она же оставила свое послание в банке из-под леденцов еще несколько дней назад, и неизвестно, что случилось за эти дни…
Ругаются хозяева двух подвод, не поделившие место.
Серый с прозеленью тролль, подпоясанный широченным клепаным ремнем с позолоченной пряжкой, остановился неподалеку от ворот и, ни на кого не обращая внимания, с чавканьем вгрызается в дыню, так что во все стороны летят семечки и ошметки кожуры. Марек отошел подальше, чтобы на него не попало.
Степнячка, до самых глаз закутанная в желтый с красными маками платок величиной с простыню, разглядывает неказистый товар, разложенный на газетах и тряпицах перед понурыми лоточниками. За ней хвостиком ходит щуплый темноволосый мальчик лет двенадцати, в шароварах, холщовой рубашке навыпуск и стеганой цветастой жилетке. То ли мать с сыном, то ли сестра с братом.
К воротам тянутся покупатели, навстречу выходят другие, с полными корзинами и сумками.
Гном ругательски ругает оружие сушанской ковки, обстоятельно перечисляя недостатки и не позволяя своим собеседникам вставить ни слова.
Ни намека на Дафну.
Из толпы выскочили двое гоблинов и стремглав помчались и ближайшему переулку, один из них держал под мышкой арбуз. Марек с интересом посмотрел им вслед. К Мугору он так и не сходил, хотя собирался.
Рядом с ним остановилась сушанка в платке с маками.
– Молодае человекэ, – заговорила она, безбожно коверкая и растягивая слова. – Хотитэ купить коврэ, там, в наше лавкэ? Идитэ с наме…
И не успел он сказать, что «коврэ» ему не надо, как она произнесла тихой скороговоркой на чистейшем траэмонском:
– Марек, это я. Иди за нами. Держись немного позади, словно мы не вместе.
Из-под платка глянули знакомые карие глаза.
– Нэ хочешь покупати – потом пожалее, потом будэ дороже! – снова повысив голос и перейдя на ломаную речь, пообещала Дафна и вместе со своим мальчишкой пошла, не оглядываясь, вдоль кирпичной ограды рынка. Немного выждав, Марек со скучающим видом двинулся за ними.
Идти пришлось недалеко. За степняцким «Гостевым сараем» с длинной вывеской, разрисованной цветными пиктограммами, теснились хмурые кирпичные дома, населенные приезжим народом. Дафна и ее малолетний спутник обретались в комнате на втором этаже, рядом с выходом на черную лестницу.
Двуспальная кровать накрыта линялым красным одеялом, грязные обои (похоже, раньше они были светло-зелеными), на стене висит олеография, изображающая тролля с корзиной фруктов, под картинкой неразборчивая надпись – что-то на тему добродетели.
Дафна и мальчишка уселись на кровать, их гость – на коварно пошатнувшийся стул.
– Прежде всего познакомьтесь: это Марек, это Эл.
У Эла были бледные, но в то же время блестящие серые глаза, жидковатые волосы, цыплячья шея и невзрачная болезненная мордашка. В первый момент он вызывал жалость, но любопытный и смышленый взгляд, лишенный какой бы то ни было неуверенности, подталкивал к мысли, что это один из тех заморышей, из которых при удачном стечении обстоятельств вырастают всякие выдающиеся личности – маги, ученые, знаменитые музыканты.
Небрежно кивнув ему, Марек сказал:
– Я только вчера нашел письмо. Что случилось?
– Я сбежала от дяди, – Дафна говорила тихо, почти шепотом. – Он сошел с ума. Мы вместе с Эл сбежали, нас ищут. Нам надо уехать.
– То есть как – сошел с ума? Он же… – Марек не стал договаривать.
– Никто пока не понял, что он помешанный. Это случилось после затмения снов. До сих пор ему удавалось скрывать, что на него влияют наваждения чужого мира, а в этот раз он не успел спрятаться и получил полную порцию. Он запутался в снах какого-то высокопоставленного чиновника, который в том мире отвечает за телесное здравие подданных. Тот чиновник, судя по всему, сумасшедший и люто ненавидит больных, поэтому придумал проект, который должен довести их до вымирания – по крайней мере, тех, у кого не хватит денег, чтобы платить за дорогое лечение. Бедный дядя Анемподист заразился его безумием и начал делать то же самое…
Слушая рассказ Дафны, Марек вспомнил стариков-лоточников, распродающих свое нехитрое добро. Помнится, Мугор тоже говорил, что лекарства подскочили в цене, и отец об этом упоминал, но бесшабашный полугоблин привык все воспринимать с юмором, а для владельца «Волшебной стирки» это не расходы.
– Дафна, я одного не понимаю. У твоего дяди из-за чужих снов ум за разум зашел, сочувствую, конечно… Только остальные-то почему на это согласились? Придворные советники, верховный маг, Три Палаты… Или они с того же дуба рухнули, или им наплевать!
– Дядя не говорил им, что цель его проекта – извести больных, в этом он признался только мне. А их он убедил, что его реформа обеспечит государству экономию денежных средств, больным и аптекарям тоже якобы так будет удобней, и ничьи интересы не пострадают. Насколько я поняла из его объяснений – а он, когда навещал меня, много распространялся на эту тему, – тот чиновник из чужого мира, кто-то вроде министра, тоже так поступил. Ничего не сказал о своих истинных мотивах, только о пользе для государственной казны, о всеобщем благе – и его законопроект приняли. Мы с Эл знаем правду, поэтому дядины люди нас ищут.
– Они нас убьют, если найдут, – добавил подросток, до сих пор сидевший молча.
– Нет, не думаю, – подавленно запротестовала Дафна. – Дядя Анемподист все-таки не сможет так поступить…
– Сможет, – безжалостно возразил Эл. Без вызова, скорее с грустью.
– Они допрашивали моих родителей и обращались с ними по-скотски, – сказал Марек. – Меня пока не трогали. Мало мне от эльфов прятаться, так теперь еще от этих подонков!
– Скорее всего, за тобой какое-то время тайно следили, – предположила Дафна. – Даже к лучшему, что ты так поздно добрался до моего письма.
– А почему ты не хочешь пройти инициацию и стать темным эльфом? – в упор глядя на него своими туманно-серыми глазами, полюбопытствовал мальчишка.
– Я хочу сам решать, что мне делать. Я уже у них побывал, мало не показалось. И мне не нравятся их живодерские замашки. Сегодня в утренних газетах было, что они опять убили таким способом одну роэндолскую чародейку.
– Ты разве не знаешь, почему они это делают? – Эл как будто слегка удивился.
– Потому что темные эльфы. Потому что мстят за прошлое.
– Значит, не знаешь. Шестнадцать роэндолских чародеев и чародеек навели проклятие на женщин темной ветви, чтобы те рано умирали. Это распространяется на тех, у которых не меньше четверти эльфийской крови. Зачем они это выкинули – никто, кроме них, не в курсе, но они закляли темных эльфиек на раннюю смерть на своих собственных потрохах. Ты слышал о том, как можно снять такое заклятье? Для обратного колдовства необходимо то, на чем оно держится.
Странная смесь цинизма и печали. И еще странно то, что этот шкет не смотрит на сидящего напротив взрослого парня, как на старшего, но здесь не ощущается ни вызова, ни избалованности. Что-то совсем другое, и Марек пока не понял, что именно.
– Обе стороны друг друга стоят, – подытожила Дафна. – Страшно так умирать, как эта роэндолская чародейка – ее, кажется, звали Ландри-Шиэнь, но эльфиек-полукровок тоже ведь жалко, они-то ни в чем не виноваты… И еще жалко их близких.
– Ага, ты опять не можешь определиться, кому сочувствовать, – Эл словно вернулся к какому-то прошлому спору. – Больным или дяде, роэндолцам или сильварийцам.
«Иола тоже рано умрет, – с тяжелым чувством подумал Марек. – И никакая цель не может оправдать такое паскудство. Так вот что Гилаэртис собирался мне объяснять…»
– Я сочувствую и тем и другим, – сердито возразила его невеста. – Темным эльфам все-таки больше, потому что роэндолцы сами все это затеяли. Но я имею в виду женщин темной ветви, а сильварийцы мне не понравились. Помнишь, я рассказывала, как они себя вели, когда мы встретили их в Каине? Просто наглые хамы.
– А мне бы хотелось с ними встретиться. Вот было бы чудесно с кем-нибудь из них переспать…
– Знаешь, мелкий, я в твоем возрасте о других вещах мечтал, – ошарашенно заметил Марек.
– Я не мелкий, – возразило, невозмутимо глядя на него, это хрупкое глазастое существо. – Я девушка.
– Все равно еще маленькая для переспать.
– Я на год старше тебя, так что не важничай.
«Ни за что бы не подумал. На вид ей лет двенадцать, максимум тринадцать. Не девушка, а цыпленок ощипанный!» Вслух он, разумеется, ничего такого не ляпнул, зачем девчонку обижать?
– Вы так здорово замаскировались, что мне бы и в голову не пришло. Или это чары личины?
– Никаких чар, я на самом деле так выгляжу, только волосы крашеные, – она уверенно усмехнулась, словно была писаной красавицей. – Давай лучше на «ты», и разговаривай со мной, как с мальчиком. Если нас поймают…
– Понял. Куда вы хотите уехать?
– Куда-нибудь подальше, – вздохнула Дафна. – За границу. Но сейчас нам надо где-то залечь, дядины люди будут нас выслеживать. Не сможешь что-нибудь посоветовать? А то здесь скоро поймут, что мы не из Сушана.
– Шмелиный квартал или что-нибудь в этом роде, – предложил Марек, мысленно пытаясь определить, хорошая это идея или нет.

Неужели счастливое прошлое было всего лишь его выдумкой? Вроде легенды о золотом веке, когда люди не знали ни злобы, ни зависти, ни забот, хлебные злаки произрастали сами собой, ветви деревьев ломились от плодов, погода никогда не портилась, не было болезней, и добрые боги чуть ли не каждый день спускались на землю. Ну, пусть в его случае это не век, а полтора десятка лет, и вместо осиянного блаженного края – аккуратный одноэтажный домик с палисадником на одной из улиц Торенбата, небольшого города к юго-западу от столицы, но было же, было… А Рик считает, что не было.
– Чего тебе?.. Слушай, лучше отойди… Да плевать мне, кто здесь пахан, а кто не пахан, я к вам в камеру не просился, начальники посадили… Отойдите, мужики, я же вас не трогаю, и вы не лезьте, без вас тошно… Встать – это, что ли, мне?.. Да если я встану, вы все поляжете… В последний раз прошу добром, оставьте меня в покое!
Все, управился. Только руки в крови, как у Гила и Рианиса минувшей ночью. Вытереть, вот хотя бы о рубашку трупа с оскаленной татуировкой, а теперь можно опять сесть у стенки и думать. Хвала богам, больше никто не помешает.
Да, они с Ольдой иногда ругались, всякое бывало… А Рик был сосунком, чтобы судить об их отношениях. Вырос бы и все понял – если бы вырос среди людей. Он пропал вскоре после того, как ему исполнилось пятнадцать. И месяца не прошло. Пустые обереги нашлись в двух кварталах от дома, в тихом переулке с лавкой школьных товаров и старыми раскидистыми липами. Он пошел туда за тетрадками. Кто его уговорил или заставил снять браслеты – так и осталось невыясненным.
– Сижу, куда же я денусь… Кто их?.. Я их. Сами полезли. Я предупреждал, чтоб меня оставили в покое… Не нарочно. Я же натаскан драться с темными эльфами, что мне ваша блатная шушера… Как скажете, господин начальник… Стою, не шевелюсь, я человек дисциплинированный… В другую камеру?.. Только скажите им сразу, чтоб ко мне не совались, а то убью. Мне надо посидеть и хорошенько подумать… О каком побеге, шутите? Куда я побегу, если идти некуда и незачем?
Рик не был таким сорвиголовой, как Марек Ластип. Бабки и тетки с пеленок запугали его темными эльфами: будешь плохо себя вести – придут и заберут, в мешке унесут. В этом ли дело или в чем другом, но он рос робким и боязливым, в школе его обижали, а он не умел сдавать сдачи. Да, верно, несколько раз просил научить его драться, а Раймут отмахивался – мол, твои проблемы, разбирайся сам. Так не до того же было! Он тогда служил во внутренней охране торенбатского мясоконсервного завода. Там половина работников – ушлые гоблины, чуть не досмотришь, и плакало хозяйское добро, а стоимость пропажи потом из жалованья высчитывают: почему не пресекли, охрана вы или кто? А в детстве он без проволочек разбивал носы обидчикам и ни к кому не бегал за консультациями, он считал, что и Рик так должен. Но Рик не мог справиться самостоятельно и нуждался в поддержке, вот и нашлась эта поддержка на стороне… Зато каким он стал теперь! Раз Гилаэртис взял его на такое дело, это что-нибудь да значит, гордиться можно. Хотя Гил наверняка заранее все просчитал, чтобы одним махом убить двух зайцев: и прорваться, и самого настырного из выездных инспекторов «Ювентраэмонстраха» под увольнение подвести, для того и захватил парня с собой. Не случайно ведь они вышли именно к тому порталу, который охранял Раймут Креух. Все было спланировано, эта сильварийская сволочь умеет планировать. И тогда получается, что имела место утечка информации, а то откуда бы они узнали, где находится пост Раймута? Вон как все хитро, но это не имеет особого значения. Главное, он наконец-то увидел Рика. Теперь и умереть не жалко.
– Чего опять надо?.. Я вас не трогаю, вот и вы отвалите, по-людски прошу… Что слышал, то и сказал!.. Отвяжетесь вы по-хорошему или нет?.. Пеняйте тогда на себя!..
На чем он остановился, когда эти недоумки его отвлекли? Да, ему ведь тогда и в голову не приходило, что у Рика дела обстоят настолько хреново. Подумаешь, детские шалости, кто-то кого-то дразнит, толкается, портфель отняли и запинали под скамейку… Ерунда же. А когда сын заговорил о переводе в другую школу (ему тогда, помнится, было тринадцать), вообще рассердился: школа приличная, с репутацией, и деньги заплачены вперед, что еще за капризы? Разобрался с обидчиками по-мужски, и никаких разговоров! Надо сказать, воспитатель из Раймута был не ахти – в отличие от Гила, который из любого тихони сделает темного эльфа, смертельно опасного для неприятелей. Креух одно время думал, что трусишку и плаксу Рика в Сильварии убьют, кулаки грыз в бессильной звериной тоске. Но, как выяснилось, таких там не убивают, а излечивают от трусости. Убивают других – тех, кто вроде Довмонта норг Рофенси. Рику в той «хорошей» школе было еще как скверно, а Раймут, умаявшись за смену беречь заводское добро от предприимчивых гоблинов, не придавал этому значения. Закрывал на это глаза: перемелется, образуется… Вот и образовалось.
А может быть – мысль была такая, что в желудке похолодело, – Рик в тот последний день сам снял обереги? Ему было плохо, на помощь рассчитывать не приходилось, и он решил, что дальше жить незачем, как это иногда случается с подростками. Или иначе: раз тут ни от кого помощи не дождешься, не помогут ли те, кого надо остерегаться? Терять нечего… Он расстегнул браслеты, оставил их в траве нестриженого газона неподалеку от лавки школьных принадлежностей и пошел куда глаза глядят… И больше его никто не видел.
Родной отец увидел его двадцать лет спустя, около беседки-портала на Халцедоновом острове.

– Господин директор, заключенный Креух опять убил своих сокамерников.
Директор центральной королевской тюрьмы вздохнул. Перед ним на рабочем столе стояла чашка кофе и блюдечко с бланманже. Он настроился поужинать.
– Буянит?
– Нет. Сидит на полу у стенки, надзирателям и страже сопротивления не оказывает. Уже две камеры уголовников вышло в расход, господин директор. Процесс над разбойниками-изуверами с Марлагосского тракта, позволю себе заметить, теперь не состоится, потому что Креух всех пятерых ответчиков зашиб.
Так как начальство задумчиво молчало, старший надзиратель осведомился:
– Прикажете его в кандалы и в карцер?
– Погоди, погоди, – отмахнулся директор. – Я ловлю мысль…
Мысль витала над блюдцем с его любимым десертом, хитроумная и спасительная. Перед директором тюрьмы стояла дилемма: как бы и Фраклесу угодить (оратор Палаты Честных Граждан – это все-таки сила), и в то же время в неприятности не впутаться.
Парламентарий хотел отомстить банде Сотрапезников, учинивших свинство на свадьбе его дочери. Те пришли туда незваными гостями, слопали, сколько влезло, и повсюду наблевали, а потом их, по приказу господина Фраклеса, повязали, запихнули в полицейскую карету и привезли сюда.
На следующий день виконта норг Мареферга и четырех барышень освободили под залог, хотя, по имеющимся сведениям, зачинщицей безобразий была как раз одна из девиц. Родители у них оказались обеспеченные и достаточно влиятельные, чтобы вырвать своих чад из лап у оратора Палаты Честных Граждан.
За решеткой остались трое: сыновья торговцев средней руки, которые отцовских ремней боялись больше, чем суда и Фраклеса, и до сих пор не рискнули, воспользовавшись правом переписки, послать весточку своим родным, и шельмоватый полугоблин, выдающий себя за художника. По закону им грозили умеренные штрафы, как за мелкое хулиганство, не отягощенное членовредительством, к тому же их более удачливые соучастники наверняка постараются замять эту историю, не в первый раз. А Фраклес жаждет крови… Гм, кажется, подвернулся способ удовлетворить сию жажду и заручиться его благоволением.
– Переведите Креуха на первый этаж в четырнадцатую камеру. Без цепей.

– …Скажу честно, мой покойный родитель был потаскун, злостная пьянь и не дурак унести, что плохо положили, но этот недостаток у него проявлялся по мелочам, не для наживы, а просто от дури. Закидон такой. А моя пребывающая в добром здравии мамаша – знатная скандалистка и шлюха, но трахается с кем попало не за деньги, а чтобы родне покрепче досадить. И я до тюряги докатился… Мне всю жизнь сулили, что я сюда попаду. Дурная наследственность, против которой не попрешь. Как говорится, яблочко от яблони…
– Не возводи хулу на родителей, морда гоблинская, – не стерпел Раймут Креух.
– Так я же правду говорю. Правда не дым, глаза не выест.
– Это стыд глаза не выест! А у тебя, морда гоблинская, никакого стыда.
– Что вы все морда да морда… Меня зовут Мугор.
У обладателя этого имени был замызганный малиновый бант на шее и здоровущий фингал вокруг левого глаза.
– Что же ты мать родную порочишь, если по вашим гоблинским обычаям свальная любовь – нормальное дело?
– Э, не скажите! Ругаетесь, а сами не знаете этнических особенностей… Гоблины живут семьями, в каждой примерно по полдюжины мужчин и женщин. Если моя матушка не в семье трахается, а с посторонними – это уже разврат. Еще и с человеком связалась. Я думаю, она бы всем назло и с эльфом согрешила, и родила бы полуэльфа-полугоблина, не думая о том, какая у него будет житуха, но ни один эльф с гоблинкой не ляжет.
– Родителей надо уважать.
– И хотелось бы, да не за что, – огрызнулся Мугор.
Двое их сокамерников с убитым видом сидели на драном соломенном тюфяке у противоположной стены. Набедокурившие сынки из буржуазных семей, помятые, бледные, подавленные. Видать, до тюремного начальства с запозданием дошло, что, если Раймута Креуха, бывшего выездного инспектора «Ювентраэмонстраха», и дальше подсаживать к блатным, скоро здесь ни одного живого блатного не останется, и в этот раз ему достались смирные соседи. Полугоблин чересчур болтлив, но это не выходит за рамки выносимого.
– Господин не-знаю-как-вас-зовут, у вас не завалялось медной или серебряной монетки? Честное слово, отдам.
– Зачем тебе?
– На глаз положить, а то вконец заплывает.
– Не отдашь ведь, морда… Ладно, Мугор.
– Пусть меня эльфы затрахают насмерть, если не отдам!
Эта клятва произвела на опального инспектора такое впечатление, что он все-таки нашарил в кармане медяк и протянул полугоблину.
– Спасибочки.
– Кто тебе глаз так знатно приложил, полицейские или надзиратели?
– Не. Моя девушка. Мы с ней немного поспорили: я пытался ей объяснить, что западло впятером бить одного, а она как звезданула… Наплевать, другую себе найду.
– Правильно, – одобрил его решение Креух.
Он тоже считал, что впятером бить одного западло. Собственно, как раз по этой причине он и превратил в кровавое месиво контингент двух предыдущих камер.
– Кого били-то?
Пока Мугор не угомонится, подумать в спокойствии все равно не получится, так почему не поддержать разговор?
– Парня одного. Он полукровка, вроде меня.
– Тоже полугоблин? Расплодилось вас, я смотрю…
– Не, он четвертьэльф, железки носит. Мареком звать.
С этого момента Раймут всерьез заинтересовался.
– А за что его били?
– Жрать не хотел.
Слово за слово Мугор рассказал всю историю. Инспектор покачал головой: эти Сотрапезники – вот ведь обормоты, с жиру бесятся, и чего в столице только не бывает! Но все это к ограм. Ему надо поговорить с Риком. Зря не согласился на предложение Гила и не ушел с ними через портал: может, тогда бы поговорили… Однако еще не все пропало. Темные эльфы теперь его должники, в таких делах они крайне щепетильны, и он может что-нибудь попросить у них взамен. Конечно, не выходя за рамки, так он и не собирается настаивать на невозможном. Он потребует разговора с Риком. Просто сесть, все высказать и постараться, чтобы они друг друга поняли, больше ему ничего не нужно.
При чем тут Марек? Гилаэртис за ним охотится, и, если держаться поблизости, есть шансы рано или поздно столкнуться с Гилом. А то, как известно, искать темного эльфа – это все равно что искать ветра в поле.
Но тогда перво-наперво надо выбраться из тюрьмы.
При аресте роэндолцы без промедления избавили Креуха от всей своей магической экипировки, но кое-чего, хвала Вседержителю, не заметили. Возможно, если бы он оказывал сопротивление или протестовал, его бы подвергли более основательному досмотру, но запоровший операцию инспектор сдался добровольно и на тот момент полностью признавал свою вину.
При нем остался подарок Шельн: заклятье «сметающее преграды». Магия ифлайгри – темный лес и для людей, и для эльфов. Заклятье, которым Лунная Мгла снабдила своего друга на крайний случай (оно стоило ей силы, копившейся в течение нескольких месяцев), лежало неприметным зернышком, запрятанным в самую дальнюю щель его памяти, и Раймут почти забыл о нем. Настало время посмотреть, каково оно в действии. Это проще простого: надо трижды прошептать бессмысленный стишок, каждый раз меняя последнее слово.
Он заново затянул шнурки на ботинках, встал, застегнул куртку. Полугоблин уставился на него с любопытством, двое других парней интереса не выказали.
Ну, сейчас поглядим…
Это подействовало, как удар тараном. Наружную стену камеры снесло. В кирпичной галерее с вышками, опоясывающей центральную королевскую тюрьму по периметру, образовалась здоровенная брешь. Сложенная из каменных блоков ограда тоже ощерилась проломом.
В воздухе клубились облака медленно оседающей пыли.
– Ух ты, воля! – обрадовался вскочивший Мугор. – Бежим, пока нет шухера?
– Бежим, – буркнул инспектор.
И они побежали. Промчались сквозь пылевую завесу, выскочили на улицу. Не сбавляя скорости, свернули за угол. Было раннее утро, Креух провел в тюрьме чуть больше суток. Народу пока негусто: с одной стороны, мало кто его увидит и запомнит, а с другой – на пустынных улицах ты как на ладони.
– Эй, сюда! – окликнул его Мугор. – Ныряем в катакомбы, а то поймают!
Сдвинув грязную узорчатую решетку канализационного стока, они спустились в вонючий туннель.
– Идите за мной, я лучше вашего вижу в темноте. Нам надо держаться вместе, со мной не пропадете!
– Только мне гоблина в компанию для полного счастья не хватало, – раздосадованно проворчал Креух, но тут у него зародилась новая мысль: – Постой… А ты, часом, не знаешь, где искать Марека?

Часть пятая
Глаз Бури

Обычная для месяца Земляники жара, слепящий блеск небосвода, полуденное шмелиное гудение. Наброшенная на кусты шиповника вылинявшая занавеска заменяла шатер. Со всех сторон сплетались колючие ветки, лишь в одном месте за просветом виднелся огород, и чуть подальше – кособокий двухэтажный домишко с застекленной верандой. Места на рваном одеяле в самый раз хватало на троих.
Дафна и Эл сняли домик, освободившийся после отъезда Сабины, а Марек поселился на соседней улице, в чердачной каморке, которую тоже сдавали внаем – как будто они появились в Шмелином квартале порознь и познакомились только здесь. Он навещал девочек каждый день. Эл оказалась любопытной, как целая орава младших школьников, и в то же время настолько невежественной касательно самых обыкновенных повседневных вещей, что это ставило в тупик. Можно подумать, с луны свалилась – или ее с самого рождения держали взаперти, и она без году неделя дорвалась до свободы. Когда Марек в шутку об этом сказал, девушка уклончиво подтвердила, что так и есть, и сразу же попросила не расспрашивать о ее прежней жизни. Будем считать, что она родилась месяц назад, а раньше ничего не было.
«Это зачем?» – спрашивала Эл, увидев водонапорную колонку в конце улицы или сломанную ручную маслобойку под кухонным столом, и внимательно выслушивала объяснения. Иногда пыталась угадывать назначение предметов, но это у нее не очень-то получалось.
– Какое прелестное изображение полной луны, только почему его сделали таким волнистым? – бормотала она, дотрагиваясь тонкими прозрачными пальчиками до эмалированного диска, найденного на грязном подоконнике.
– Это сторож для молока, – сказал Марек. – Его кладут в кастрюлю, когда кипятят, чтобы не убежало.
– Разве молоко может убежать? – удивленно, с оттенком недоверия, взмахнула пепельными ресницами Эл, как будто подозревая, что ее разыгрывают.
Она по-прежнему считалась младшим братом, штанов, рубашки и затрапезной жилетки хватало для маскировки. А Дафна ходила в желто-коричневом клетчатом платье и лиловом старомодном чепце с висячими оборками, соседи не могла разобрать, сколько ей лет, и называли ее матушкой. По мнению Марека, чепец был похож на дохлую медузу, но вслух он об этом не говорил – еще обидится.
Ради Эл ему пришлось снова рассказывать о своих приключениях. Дафна уже слышала вкратце эту историю, а теперь он расписал во всех подробностях. Кое-что, разумеется, опустил: не стал раскрывать инкогнито Лунной Мглы и не сознался в том, что спал и с Сабиной, и с Пиамой Флорансой. В откорректированном варианте Сабина приютила его без всякой задней мысли, а он расплатился с хозяйкой за съем домика, и больше ни о чем речи не было.
О том, что его тянет обратно к темным эльфам, он тоже не распространялся. Какое это имеет значение? Во-первых, это не чары. Будь он зачарован, Шельн бы заметила и предупредила. Это его собственное неподконтрольное желание, с которым он как-нибудь разберется. Во-вторых, ему и хочется туда вернуться, и не хочется – пересиливает то одно, то другое. Причем аргументы «против» сформулировать куда проще: он не может бросить на произвол судьбы Дафну и Эл. Сначала надо помочь им выбраться за границу, а потом… все остальное. Точнее, потом можно будет подумать об остальном. Всего лишь подумать.
По вечерам, у себя на чердаке, он подолгу не мог уснуть: ночное небо за окошком мерцало и манило, как южное море, омывающее берега Сильварии, а лунные лучи заползали в щели, словно побеги серебристого вьюна. Если ты не поэт и не бард, как об этом расскажешь вслух?
В свою очередь, Дафна и Эл припомнили несколько историй с участием Довмонта норг Рофенси, и у Марека появилась еще одна заветная мечта – убить эту скотину. Пусть только попадется в темном переулке… Правда, по темным переулкам он без своих троллей не ходит, а жалко. И на поединок не вызовешь, опять скажет «ты не дворянин».
Сегодня Дафна пересказала один из своих диалогов через дверь с рехнувшимся консортом, и после этого начался спор.
– Если мы сообщим о том, что он попал под наваждение снов чужого мира, его сместят, и тогда нам проще будет уехать, – задумчиво произнесла Эл, обхватив руками острые мальчишеские коленки. – По крайней мере, его ищейки перестанут за нами охотиться.
– Тебя-то все равно будут искать, – угрюмо глядя из-под трехслойных оборок, возразила Дафна. – И дядю жалко. Может быть, он еще одумается.
– Ага, надейся. Говорю тебе, он решил нас убить.
– Он всегда был таким добрым ко мне…
– Разве не понимаешь, почему? Я никогда раньше не видела такой странной штуки, как сторож для молока, но что касается интриг – на это, как ты знаешь, я насмотрелась, и насчет твоего дяди все ясно. Он был добрым и любящим, потому что ты подружилась с королевой, а когда выгоду сменила угроза, его чувства поменялись на противоположные. Марек, а ты что об этом думаешь?
– С Дафниным дядей я едва знаком, – Марек криво ухмыльнулся, вспомнив, при каких обстоятельствах состоялось это знакомство, – так что судить об их отношениях не могу. Но за то, как его люди обошлись с моими родителями, всех бы поубивал, как бешеных собак. Мама осталась жива только благодаря вмешательству Рианиса. Естественно, о консорте я после этого очень плохого мнения, эти подонки выполняли его приказ. А во-вторых, уж если кого-то жалеть, то в первую очередь тех, кто по его милости остался без лекарств. Поэтому, будь у нас такая возможность, хорошо бы обо всем рассказать, но что мы трое можем сделать? Придем на рыночную площадь, заберемся на бочку и начнем толкать крамольные речи, а потом – улепетывать от полиции? Эл, ты говоришь о неосуществимом.
– Я не имела в виду бочку. Мне хочется уехать подальше и жить по-своему, а не жертвовать собой ради того, чтобы свалить Анемподиста. Просто есть еще один способ, надежный и безопасный… Дафна знает, какой.
– Эл, не надо, – тихим жалобным голосом попросила Дафна. – Дай ему еще два-три дня. Вдруг он все поймет? Он же на самом деле не плохой.
– Но и не хороший, – усмехнулась Эл. – А до тебя это так и не дошло, потому что он заваливал тебя подарками и хвалил за примерное поведение.
– Я слышал, что во время затмения снов подобное притягивается к подобному, – заметил Марек. – То есть, если он попал под влияние чьих-то идей – значит, он был к этому предрасположен и, возможно, даже сам бы до этого додумался, без всяких наваждений из чужого мира.
– Это одна из гипотез, не доказанная. И, между прочим, если бы ты не начал играть с Гилаэртисом в прятки в королевском дворце и не забрался в дядино убежище, ничего бы не случилось… Извини, я просто хотела сказать, что не только он виноват, обстоятельства так сложились.
Дафна отвернулась, лица не видно, одни оборки. Марек не стал огрызаться. Он мог представить, что с ней происходит: разрывается между привязанностью к дяде, который столько лет о ней заботился, и пониманием того, что сволочь этот дядя, никуда не денешься, натуральная сволочь.
Она подняла голову и попыталась изобразить улыбку:
– Пойду посмотрю, как дела с нашим супом.
Этот суп по марлагосскому рецепту ее научила варить Бетина Ластип. На все уходит три с половиной часа, овощи и специи добавляются в несколько приемов, через строго выверенные промежутки времени, зато после пальчики оближешь. Приходя в гости на улицу Сушеных Слив, Дафна училась и готовить, и шить, и вязать – ей нравилось схватывать и осваивать что-нибудь новое, шла ли речь о высоких материях или о хлопотах по хозяйству. А может быть, она уже тогда в глубине души чувствовала, что дядя Анемподист на самом деле тот еще фрукт и безбедной жизни во дворце рано или поздно наступит конец?
– Ты действительно сможешь рассказать об этих делах так, чтобы нас не поймали? – поинтересовался Марек, когда Дафна выбралась из шиповника и по тропинке между морковных и огуречных грядок пошла к дому. – Что-то магическое?
Эл кивнула.
– И как много народа тебя услышит?
– Все королевство. Каждый, кто находится на территории страны, где бы он ни был.
– Каким образом, если не секрет?
– У меня есть один артефакт… Перстень голоса.
Она показала сжатый кулачок: на среднем пальце – тусклое серебряное кольцо с незнакомой Мареку руной на печатке. Странно, раньше он не обращал внимания на эту печатку… Раньше ему казалось, что кольцо представляет собой просто гладкий ободок. Видимо, какое-то волшебство.
– Ничего себе… Я слышал, это редкие штуки. А кто-нибудь из магов не сможет определить, где ты находишься, пока будешь говорить?
– Королевские маги смогут, поэтому надо будет сказать покороче и сразу удирать. Ты поможешь?
– Никаких вопросов.
– Мне все равно, что будет с Анемподистом, но не все равно, как отнесется к этому Дафна, – хмуро добавила Эл, похожая на заморенного, но не смирившегося с судьбой мальчишку-оборвыша. – Только поэтому я до сих пор тяну.
Хлопнула дверь, Дафна выскочила из домика и побежала к ним через грядки, подобрав подол клетчатого платья.
– Приправ не хватило, – определил Марек. – Что-то забыли, сейчас меня погонят в лавку…
– Стала бы она из-за супа так беспокоиться! – встревоженно возразила Эл. Запыхавшаяся девушка остановилась в просвете кустарника и выпалила:
– Марек, там гоблин!
– Где?
– У нас на кухне. Что будем делать?
– Вот не было печали… Он один?
– Кажется, да.
– Подождите здесь, я с ним разберусь.
Гоблины такой народ: если повадятся пакостить или таскать, что плохо лежит, потом не отвадишь, поэтому спроваживать их надо сразу.
Вытащив нож, Марек постарался скроить угрожающую физиономию и пинком распахнул дверь. После залитого солнцем двора убогая кухня казалась полутемной. В воздухе плавали облака пара, благоухающего специями и вареными овощами, окно запотело, на плите приплясывала большая синяя кастрюля.
Гоблин смирно сидел на новеньких нижних ступеньках той самой лестницы с деревянной гирляндой, из-за которой Марек в свое время натерпелся страху. Отощавший, грязный, с застарелым фингалом под глазом и истрепанным замусоленным бантом на шее.
– Привет, Марек, – поздоровался он сиплым полушепотом. – А чего она так испугалась?
– От неожиданности. Она не знала, что здесь кто-то есть, – Марек спрятал нож и присел напротив. – Ты бы лучше в калитку постучал, чем забираться тайком.
– Нельзя. Конспирация. Я теперь знаешь кто? Государственный преступник! О побеге из королевского централа небось слыхал?
– В газетах писали, что какие-то злонамеренные маги разворотили полтюрьмы, ты об этом?
– Ага. Только это были не маги, а мы с одним правильным мужиком. Ему когда-то по дружбе засадили заклятье, сметающее преграды, а эти лопухи не заметили, когда его шмонали. Он и воспользовался. Я туда загремел за харч у Фраклеса. После того как ты… гм, ушел, налетели барбосы и нас повязали, но после всех выпустили под залог, кроме Арчи, Сегера и меня. А мужик сел за государственную измену, он участвовал в облаве на темных эльфов и пропустил их к порталу, потому что узнал среди них сына. Тот пропал двадцать лет назад, а теперь уже взрослый, инициированный, сечешь? Хоть картину пиши или пьесу для театра, без дураков, золотое дно! Так вот, он активировал заклятье, сметающее преграды, и мы на пару оттуда рванули, а Сегер с Арчи остались сидеть в камере без одной стенки, как два полных придурка. Спервоначалу мы в катакомбах прятались, питались подножным кормом, который там ползал и бегал под ногами. Кстати, супчик у вас зашибенно пахнет… Обождав, мы стали выбираться наверх и тебя искать. Вы с этим мужиком знакомы, у него к тебе дело. Сказал: передай Мареку, чтобы вспомнил инспектора. Вот я и передаю. Помнишь такого?
– Раймут Креух?
– В точку, он самый. Я решил побывать во всех местах, про какие от тебя слышал, и сегодня гляжу – вот он ты! Встретишься с инспектором?
– Я не против.
Креуху, как и Дафне с Эл, желательно уехать из Королевства Траэмонского. Такой союзник лишним не будет. Снова покосившись на кастрюлю, Мугор выразительно вздохнул.
– Угостишь хорошим супчиком?
– Ему еще целый час вариться.
– А с компанией сведешь? Люблю с интересными людьми общаться…
– Пойдем, – решил Марек.
Девочки выбрались из шиповника и стояли по другую сторону грядок.
– Знакомьтесь, это Мугор, художник.
Дафна, в ожидании развязки глядевшая нетерпеливо и настороженно, с облегчением улыбнулась:
– Очень приятно. Дафна.
– Мне еще приятней! – расплылся в ответной улыбке полугоблин. – Вы хорошенькая, так и проситесь на картину, и чепец у вас эпатажный. Похож на медузу, пережеванную челюстями океана, – готовый образ, уважаю! А это у нас кто, мальчик или девочка?
Марек уже открыл рот, чтобы отрекомендовать «младшего брата», однако Эл его опередила:
– Для вас – девушка, но для всех остальных это секрет. Я кое-откуда сбежала и не хочу, чтобы меня вернули обратно.
– Понимаю. Сам давеча из кутузки. Сел-то я за пустяковое безобразие, на которое даже статьи в уголовном уложении нет, зато побег здоровский получился, на двенадцать лет каторги потянет. Если вы читали последние газеты, это все обо мне с товарищем.
– Марек о вас много рассказывал. Меня зовут Эл. Перейдем на «ты»?
– Ух ты, у тебя глаза как будто серебряные! А только что были обыкновенные… Ты чародейка?
– Нет, хотя недавно мне сказали, что я могла бы стать чародейкой, если бы все сложилось иначе. Идем в кусты, а то здесь солнце сильно печет.
Эл, а за ней Мугор полезли в шиповник.
– Так, я посмотрю, что там с супом, а ты присматривай здесь, – озабоченным шепотом распорядилась Дафна и направилась к домику. Чепец, пережеванный челюстями океана, отливал на солнце блеклым лиловым глянцем.
Проводив ее взглядом, Марек тоже собрался нырнуть в заросли, под сень занавески, но остановился, услышав негромкие голоса Мугора и Эл.
– У тебя, наверное, было много девушек?
– Хвастать не буду, но были. Дюжины две-три точняк наберется, и ни одна не ушла недовольная.
– А сейчас кто-нибудь есть?
– Не, я остался одинокий… Мы с ней разошлись из-за несовместимости морально-этических принципов, и она мне всю красоту напоследок испортила. Во, видишь, какой синячище, прямо в глаз зафигачила! Зато она барышня из хорошей семьи, папа у нее в городском казначействе служит.
– А у меня было несколько мужчин, один другого отвратней. Я с ними связывалась не по своей воле – так было надо, причем не мне. Я оттуда сбежала в том числе из-за этого.
– Откуда – оттуда?
– Не важно. Я ни разу не спала ни с кем симпатичным. Марек, например, мне нравится, но он помолвлен с моей подругой, это для меня табу.
– Хм, обычно женская дружба не исключает взаимных подлянок и борьбы за самца – что у людей, что у гоблинов.
– Мало ли, что обычно… Там, где я жила раньше, меня окружали другие девушки, и у них отношения были такие, как ты говоришь, натуральный гадючник. Но у нас с Дафной все иначе, она мой единственный настоящий друг. Ей и так несладко из-за Марека… Он прятался у нее от эльфов, и она нарядила его в свое платье, чтобы окружающие не лезли с вопросами – будто бы бедная родственница из провинции приехала в гости.
Мугор хихикнул. Марека, отступившего в сторону, они за гущей веток не видели. Решили, наверное, что он ушел в дом вслед за Дафной.
– Она додумалась сравнивать себя с эльфом, – продолжила Эл, – и очень расстроилась из-за результата. Видишь, как все сложно… Ладно, лучше скажи, какие девушки тебе нравятся?
– Разные. В том числе хрупкие, с серебряными глазами…
В кустах замолчали. Целуются. Марек стоял, затаив дыхание. Так вот кто такая Эл! И как он сразу не догадался… Стоп, но если она та, о ком он подумал, ее бы давно уже обыскались… А разве нет? Вот же за кем охотятся «серые плащи», вот за кого они принимали худенькую плоскогрудую Евнику! Им и невдомек, что искать надо глазастого темноволосого паренька в жилетке с сушанским орнаментом. А позавчера девочки заваривали краску, и Эл подкрашивала корни отросших волос – на самом деле она пепельная блондинка.
– Давай повесим тут мою рубашку, чтобы нас не увидели, – деловито предложила беглая королева.
– Ага, со всех сторон пристроим одежку, чтобы об этот долбаный шиповник не исколоться, – подхватил Мугор. – У меня-то шкура гоблинская – грубее человеческой, пощупай, а ты вон какая нежная, как водяница…
Марек потихоньку отступил от кустарника и вдоль забора прокрался к дому. На тяжелой чугунной сковороде обжаривались лепестки репчатого лука и мелко нарезанные кусочки пряных стеблей кизиги, которые добавляют в варево в последнюю очередь. Дафна помешивала суп, лиловые оборки печально покачивались над плитой.
Услышав скрип двери, она оглянулась.
– Ты один?
– Я там третий лишний. – Марек присел на ступеньки, где раньше сидел Мугор. – Им и без меня хорошо.
– Что?.. – Дафна выпустила ложку, звякнувшую о край кастрюли. – У них там что-то… неприличное?
– Да я бы не сказал насчет неприличного. Понравились они друг другу. Не бойся, Мугор ее не обидит. Он хороший парень, хоть и полугоблин. Получше иных людей.
– Дело не в этом. Ты ведь не знаешь, кто она такая!
Спохватившись, что сболтнула лишнее, девушка отвернулась, схватила лопатку и начала сердито переворачивать шкворчащий лук.
«Теперь уже знаю. Твоя лучшая подруга Элше».
Марек не стал говорить об этом вслух.
– Мугор вместе с Сотрапезниками угодил в тюрьму, а сейчас оттуда сбежал. Увязался за компанию с инспектором Креухом из «Ювентраэмонстраха». Ему во что бы то ни стало надо прибиться к теплой компании, а там хоть трава не расти. Креух участвовал в операции против сильварийцев и позволил им смыться через портал, потому что встретил, наконец, своего сына, который теперь темный эльф. Я вот к чему: и Креуху, и Мугору, и вам с Эл надо уйти за границу, так давайте попробуем выбраться вместе? Мугор будет «за», а с инспектором я в ближайшее время должен встретиться. И хорошо бы перед нашим отбытием сделать то, о чем говорила Эл: рассказать, что с консортом не все в порядке, и его бредовый проект появился из чужих снов. Почему столько народу должно мучиться из-за одного больного на голову деятеля? Остальные, конечно, тоже хороши, всю бы лавочку одним махом разогнать… Только менять их не на кого, будут другие такие же, чуть получше или чуть похуже, а суть не изменится.
– Марек! – предостерегающе стрельнув глазами из-под оборок, прошептала Дафна.
– Я знаю, что это крамольные речи, но нас ведь никто не слышит. Политикой я никогда не увлекался и в будущем не собираюсь, но после того, как я выслушал рассказ отца, я больше не могу уважать такую власть. Они просто себялюбивые засранцы… Ой, извини, случайно вырвалось, только по-другому их не назовешь, если называть вещи своими именами. О чем тут говорить, когда сама королева от них сбежала…
– Откуда ты знаешь о королеве? – Дафна побледнела, ее глаза испуганно расширились. – То есть… Почему ты решил, что сбежала?
И кто его за язык тянул… Но идти на попятную было поздно.
– А чего тут не знать, разве бы ты оставила им на съедение свою любимую подругу? Не бойся, я никому не скажу и помогу вам отсюда уехать. Она поступила правильно, я бы на ее месте тоже от такой жизни смылся. А если вернуться к предыдущей теме… Не переживай так из-за этого. Бывает, что кто-то окажется хуже, чем ты думаешь, или, наоборот, лучше. Это я о Рианисе, я же вспоминать его без скрежета зубовного не мог, а теперь, знаешь, у меня совсем другое к нему отношение. Ну, и насчет твоего дяди… Его лучше остановить, пока он еще десяток таких же полезных законов не принял. Пусть Эл расскажет. У нее ведь тот самый перстень королевского голоса, да?
Девушка кивнула. Похоже, она опасалась расплакаться. Молча отвернулась к плите, высыпала в кипящий суп содержимое сковороды и начала медленно перемешивать. Марек, так же молча, сидел на ступеньках. Эл сказала, что Дафна расстроилась, когда увидела его в своем платье, и ему хотелось все исправить, но если бы он еще знал, как это сделать! Он никогда не переживал по поводу собственной внешности. Знал, что похож на эльфа, что с привлекательностью у него все в порядке – ну и ладно. Куда больше его занимали другие вопросы: достаточно ли он крутой и не струсит ли, если попадет в серьезную переделку… В школе он не давал спуску обидчикам, даже за других заступался – ему нравилось защищать слабых. В двенадцатилетнем возрасте выбил несколько зубов старшекласснику, который полез к нему в туалете с нехорошими намерениями. За зубы отец потом заплатил компенсацию, однако ругать Марека не стал. А он переживал: если кто-то думает, что с ним можно так себя вести – значит, он нисколечки не похож на крутого? Надо научиться драться на ножах, это добавит ему недостающей крутизны.
«Наверное, красота для девушек – это примерно то же самое, что крутизна для нас, такая же важная вещь, без которой плохо», – размышлял Марек, наблюдая, как Дафна хлопочет у плиты. С головой погрузившись в свое занятие, она отгородилась от остального мира, словно окутывающий ее пар от кастрюли был непреодолимой преградой. Спину аккуратно делила на две половинки темно-русая коса, гладкая и толстая, спускающаяся почти до завязок фартука на поясе.
– Позови их, – не оглядываясь, попросила Дафна, когда суп сварился. – Пора обедать.
И Марек, и Элше, и Мугор так нахваливали ее стряпню, что она в конце концов тоже заулыбалась, хотя глаза все равно оставались грустными, а после вздохнула:
– Эл, я согласна. Рассказывай. Так надо, никуда не денешься.
– А чего? Вы об чем? – полугоблин с ожиданием уставился на свою новую подружку.
– Это не имеет отношения к сегодняшнему дню, – отозвалась та.
– А-а… Тогда, может, нальете этого божественного супчика в какую-нибудь посудину с крышкой, я инспектору отнесу? А то совсем мужик отощал на крысах и улитках – кожа, кости да сила воли.
Позже, когда солнце уселось на дырявую островерхую крышу трехэтажного дома, торчавшего над лачугами Шмелиного квартала, как ветхая сторожевая башня, Марек пошел проводить Мугора. Тот тащил облезлый широкогорлый термос, похожий на пятнистую рыбину, а в матерчатой сумке, переброшенной через плечо, звякали миска, ложка и увесистая фляжка с кофе.
– Знатный супчик! Хоть убей, но так и тянет блевануть в лопухи…
– Тебе не понравилось?
– Наоборот, понравилось – слов нет. Но привычка, понимаешь, вторая натура. Я же сколько с Сотрапезниками харчился, ну, и привык: сшамал чего хорошего – бегом блевать, а потом снова поел, а потом по новой… Желудок совсем одурел. Думаешь, зачем я после первой тарелки в нужный домик за огородом бегал? За этим самым! А после вернулся и попросил добавки чин-чинарем. Только Дафне не говори, еще обидится. Я же не нарочно. У меня причем только после какой-нибудь вкуснятины такая проблема, а когда мы с инспектором сырых улиток трескали – хоть бы хны, все в ажуре, потому что они противные. Дафнин супчик выше всяких похвал, но так и рвется наружу, словно меня кто сглазил. Как думаешь, могли меня сглазить или проклясть за наше баловство с харчем?
– Всякое могло быть. Тебе надо показаться тому, кто в таких вещах разбирается.
– А ты не знаешь толкового специалиста? Чтобы сразу и классный лекарь, и маг, и порчу умел снимать…
– Одного знаю, но у него есть небольшой недостаток – он эльф.
– Не, эльф со мной возиться не станет. Пришибет, чтоб не мучился, вот тебе и вся врачебная помощь. В лучшем случае пошлет к эльфам в задницу.
– Послушай, ты, выбирай выражения, – сдержанно огрызнулся Марек. – Я ведь обидеться могу.
– Не хотел. Честно, не хотел, каюсь. Ты свой в доску, и я иногда забываю, что ты из эльфов. Да ты же сам говорил, что хочешь быть не эльфом, а человеком, так какая тебе разница, что я так ругаюсь? Люди вон, когда ругаются, огров всяко поминают – тем небось тоже обидно… А знаешь, чего мне сказала эта девчонка, Эл? У нее уже было четверо мужиков, но ни один из них не доставил ей удовольствия. Она со мной в первый раз испытала оргазм, сечешь? А все заладили: гоблин, гоблин… Пусть я гоблинская морда, зато женщинам нравлюсь!
В просвете между огородами рябило, блестело, навстречу плыл будоражащий и немного затхлый запах реки. Вход в катакомбы находился на том берегу Томоны.
– Погоди… – простонал сквозь зубы Мугор, потом шагнул в сторону, и его вырвало на куст чертополоха. – Я же не хочу блевать, думал, удержусь, а оно как накатило… Что мне теперь делать?
На глазах у него выступили слезы.
– Питайся пока улитками, чтобы поддерживать силы. Если это порча, сходи к гоблинскому знахарю, чтобы он ее снял. А если рефлекс – тогда не знаю… Придется как-нибудь самому отвыкать.
– Супчика жалко, – шмыгнул носом Мугор. – Вкусный же… Хорошо хоть с кофе у меня такой дури не бывает. Кофе и улитки – вот и все, что мне осталось… – не договорив, он присел и дернул Марека за штанину. – Эй, нишкни!
Марек без лишних вопросов последовал его примеру, и оба затаились в высокой траве, среди репейника и лебеды.
– Глянь на этих, – толкнув его локтем, полугоблин показал на парней в наглухо застегнутых темных рубахах и долгополых камзолах.
Парни шли гуськом по тропинке, направляясь от деревянного моста через Томону в глубь Шмелиного квартала. Поблескивали, покачиваясь в такт шагам, то ли амулеты, то ли украшения, прицепленные к одежде.
– Сыщики?
– Нет, но хрен редьки не слаще. Это благобожцы с севера. Они разыскивали ту девчонку, про которую ты хотел выяснить, куда она делась, да так и осели здесь. Или деньги закончились, или чего-то выжидают. Держись от них подальше. Таких, как мы с тобой, они приносят в жертву своему Благому богу.
– Таких, как мы? – прошептал Марек, наблюдая, как процессия чужаков исчезает в зажатом меж старых заборов переулке.
– Мозгами пораскинь, ты полуэльф, я полугоблин – мы, по-ихнему, нечисть. А ты еще с ихней девчонкой знался – сечешь, что с тобой будет, если они все разнюхают? Сваливать тебе отсюдова надо, вместе с подружками.
– Свалим, – согласился Марек, чувствуя, как в душе поднимается муторный страх. – В ближайшее время.
Домой он вернулся задворками. На чердаке пахло прошлогодними сушеными яблоками, в окошко заглядывала одним глазом убывающая луна, а он лежал на спине и прислушивался.
В соседних дворах лают собаки: перекликаются, как у них заведено – или почуяли, что кто-то чужой крадется по ночным закоулкам и огородам? Внизу скрипят половицы: это старики-хозяева ходят туда-сюда – или в дом забрались непрошеные гости?
Он лучше видит в темноте и сумеет убежать, если они сюда явятся… Но если те придут с фонарями, да еще воспользуются своей специфической ворожбой… У них, строго говоря, не ворожба, другое: своего рода резервуар Силы, общий для всех единоверцев, черпать из него может любой, кто принадлежит к их числу и искренне верит – это обязательное условие, иначе ничего не получится. Все это объяснял Мареку Рене во время одного из вечерних разговоров, когда речь зашла о религиозных фанатиках. Марек тогда узнал, что молодым эльфам запрещено связываться с ними на свой страх и риск, будь то служители Морны-Жницы, благобожцы, воины Степного Отца или горные тролли, поклоняющиеся Ррагунгху. Их коллективная Сила, замешенная на вере, – явление достаточно опасное. Кто-нибудь вроде Гилаэртиса или Шельн сможет в одиночку дать им отпор, а магу средней руки, эльфу, недавно прошедшему инициацию, водянице или дриаде, а тем более простому смертному, что-то с ними не поделившему, лучше всего спасаться бегством. Чем их больше – тем больше их Сила, поэтому они заинтересованы в вербовке все новых и новых адептов. К счастью, в Королевстве Траэмонском таких не слишком много, основная масса населения почитает Радану-Мать и Яра-Вседержителя – богов миролюбивых, мудрых и благожелательных ко всему живому.
В Шмелином квартале их целая банда, как минимум человек десять. В голову лезли всякие зловещие истории о том, как благобожцы под пытками заставляли свои жертвы сознаваться в пособничестве некой вредоносной сущности, врагу Благого бога, и потом убивали. У них считается, что казнить религиозных преступников надлежит без кровопролития. Нет бы по-быстрому горло перерезать – вместо этого приговоренных к смерти сжигают живьем или делают с ними что-нибудь еще столь же мерзкое. Возможно, таким способом они добавляют новые порции Силы в свой резервуар?
У Марека кишки сводило от страха. Благобожцы запросто могли выведать у соседей, что он жил с Сабиной. Не исключено, что за ним наблюдают, дожидаясь подходящего момента для нападения. И какие огры надоумили его искать убежища в Шмелином квартале… Впрочем, он ведь думал, что мстители из Пинобды заглянули сюда, выяснили, что Сабина уехала, и отправились себе дальше. Кто же предполагал, что они тут осядут… Во всяком случае, на глаза ему эти парни до сегодняшнего дня не попадались. Наверняка они уже о нем знают, но если даже нет – одного того, что он полукровка, с лихвой хватит, чтобы вызвать у них агрессию, тут Мугор прав. А вдруг они придут, когда он уснет?..
Этой ночью Марек понял, что бояться можно по-разному. Его страх перед темными эльфами напоминал пляску обжигающей серебристой метели: и пугает, и манит, и в глубине души вовсе не хочется, чтобы эта игра бесповоротно исчезла из твоей жизни. А страх перед благобожцами похож на бездонную яму, стылую и зловонную – это конец всего, это, как пишут в полицейских протоколах, несовместимо с дальнейшей жизнедеятельностью.
С тех пор как Дафна согласилась на королевскую разоблачительную речь, она жила словно в полусне. Все изменилось, а скоро еще больше изменится; от прежней жизни почти ничего не осталось, но то, что появилось взамен, заполнило пустоту – как будто смыли картинку, зато под ней оказалась другая, такая же разноцветная, с множеством любовно и тщательно выписанных деталей.
Однажды так уже было, когда погибли родители – вместе со всем кварталом, в одночасье превратившемся в руины. Но тогда чувство потери не смешивалось с разочарованием, и все вокруг говорили, что мама с папой ушли в небесные чертоги Раданы – туда, где обретаются перед новым перерождением добрые и праведные души. Это было грустно, но не обидно. Другое дело сейчас: ее привязанность к дяде Анемподисту рвалась, оставляя кровоточащие лохмотья.
Окружающая обстановка до некоторой степени смягчала боль. Они вдвоем с Элше живут в старом-престаром домике, затерянном посреди травяных зарослей, сказочных огородов с желтыми звездами огуречных цветов и дремотной путаницы дощатых заборов. Ежедневных дел по горло: надо растапливать плиту, греть воду, готовить и стирать, а в свободное время освежать в памяти познания в области грежейского и каравадского языка, потому что предстоит побег за границу. Рядом друзья, с которыми можно поговорить. Пусть доверительные отношения с дядей Анемподистом канули в прошлое, но хотя бы Элше и Марек никуда не делись.
Один раз обжегшись, Дафна начала опасаться новых разочарований, однако Марек оставался таким, каким она и раньше его считала: немного ветреным, но надежным, падким до авантюр и неприятностей, но достаточно находчивым, чтобы из них выкручиваться. Он каждый день таскал воду с колонки, ходил в дровяную лавку и за продуктами. Встретился с бывшим инспектором Креухом и, вернувшись, сказал, что тот согласен на совместную эмиграцию, причем у него есть в запасе какие-то давние контакты с морскими контрабандистами, так что все будет в порядке, прорвемся и уйдем.
Хозяйка домика, хрупкая старушка с напудренным, как у балаганной артистки, лицом, по секрету шепнула Дафне, что прежняя жилица, Сабина, была любовницей Марека. Пыталась его окрутить, но он ни в какую, зато потом ей привалило счастье – нашла богатого покровителя, и мальчишка без гроша за душой, пусть даже вылитый эльф, стал ей не нужен, потому как деньги – первое дело.
– Она красивая? – упавшим голосом спросила Дафна.
– Если поставить рядом с тобой – смотреть не на что, – цепко и понимающе глянув, заверила госпожа Селеста. – Ты девка пригожая, смышленая, с косой до пояса. Приоденься, подсуетись маленько – тоже кого-нибудь серьезного словишь, и тогда заживешь, как кошка в масле! Что же до этого Марека, так еще лет пятнадцать надобно ждать, чтобы он перебесился и остепенился, уж поверь моему слову, у меня на мужское сословие глаз наметанный, зря не скажу. А если его эльфы утащат, вовек ничего путного не дождешься.
«Кошка в масле – как она, интересно, это представляет?.. Сколько бы такой бедняжке пришлось вылизываться, чтобы привести себя в порядок… Не хотелось бы мне оказаться на ее месте. А „пригожая“ – это добрая бабушка меня пожалела», – решила Дафна.
Элше на глазах менялась, как будто медленно и осторожно раскрывались лепестки почти зачахшего бутона. Пока она была королевой Траэмонской и жила во дворце, она оставалась пассивным, нерешительным, безвольным созданием, хотя обладала и любопытством, и развитым воображением, зато теперь, в бегах, превратившись в обыкновенную девушку с неопределенным будущим, начала проявлять характер и настаивать на своем. Дафну поразила эта метаморфоза. Ей вовсе не нравилось командовать другими, но само собой сложилось так, что раньше Элше охотно уступала ей инициативу и во всем слушалась, пусть и носила корону, и Дафна постоянно чувствовала себя ответственной за двоих. Теперь они на равных, и эта новая расстановка ролей – как снег на голову.
Впрочем, так лучше. Честное слово, лучше. К этому надо привыкнуть, но она уже почти привыкла. Правда, то, что подруга, не спрашивая ее мнения, с ходу закрутила роман с первым встречным гоблином (ну, пусть полугоблином, невелика разница), надолго выбило ее из колеи.
Настал день, который ей так хотелось оттянуть. Преддверие Праздника Пчел, костюмированные народные гулянья, консорт по традиции произносит с балкона речь перед допущенной на дворцовую площадь благородной публикой. Королева в златозубой короне и сверкающей мантии медового цвета стоит рядом, ее дело – промолвить несколько ритуальных фраз. Вероятно, первые люди Королевства Траэмонского выкрутятся из щекотливого положения, нарядив в ее одежды двойника. И каково же будет им всем, а в особенности Анемподисту норг Парлуту, когда послышится хрустальный перезвон невидимой арфы, призывающий к вниманию, и зазвучит над площадями и улицами, над городами и весями голос истинной королевы! Пока Элше будет говорить, ничто не сможет ее заглушить: на территории подвластной ей страны перстень королевского голоса стократ сильнее других артефактов схожего назначения. Древняя магия, сохранившаяся с той незапамятной поры, когда ее прапрабабки были настоящими повелительницами, а не одушевленными атрибутами верховной власти.
С утра Дафне пришлось сварить четыре больших кастрюли кофе. Его разлили по термосам и фляжкам, которые упаковали в истрепанные солдатские ранцы, купленные накануне в лавке старьевщика.
– Это для гоблинов, которые будут прикрывать наше отступление, – объяснил Марек.
На табурете в углу кухни сидел невысокий жилистый мужчина с клювом дятла из лакированного желтого картона и в красной шапочке с завязками под подбородком. Инспектор Креух. В карнавальной маске вид у него был дурацкий, но Дафна ни разу не улыбнулась. Скоро для дяди Анемподиста все-все рухнет. Сегодня. Через несколько часов. И она заодно с теми, кто собирается это сделать. Да, ее друзья кругом правы, но Дафна все равно чувствовала себя предательницей.
– Нет известий от госпожи Шельн? – спросил у дятла Марек.
– Нет, и вряд ли будут, – инспектор еще больше нахохлился, сощурив темные птичьи глаза. – Она теперь не захочет со мной разговаривать. Я пропустил к порталу ее заклятых врагов. У всякой дружбы есть предел прочности. Закончилась наша дружба, а долг за свою жизнь она мне давно уже сполна отдала.
– Разве она не поймет?
– Понять-то поймет, но ты не путай понимание с прощением. Это на самом деле разные вещи. Коли на то пошло, я, в общем-то, понимаю Гила, но так бы и удавил бы его, суку, вот этими руками! И после бы целый месяц пил на радостях… Потому что простить ему я ничего не согласен. Он причинил мне много такого, что не прощается. Помнишь, как мы с ним тогда за тебя торговались? Вот так-то… Понять – это значит уяснить себе, откуда оно взялось, а не списать все единым махом. И Мгла меня, думаю, не простит.
Хотя дверь была распахнута настежь, душный кофейный чад дурманил Дафне голову. При такой крепости он не столько бодрил, сколько опьянял. Мугор, по случаю праздника нарядившийся в рубашку павлиньей расцветки и венок из крашеных птичьих перьев – желтых, розовых, зеленых, сиреневых, – выглядел ошалевшим и в то же время озабоченным.
– Нельзя тебе соваться в катакомбы в таком виде, – сообщил он, критически оглядев Марека, заталкивающего в ранец термос с полустершимся, словно пораженным проказой, пионом на металлическом боку. – Гоблинская братва тебя на первой же минуте порвет, одни фрагменты будут по закоулочкам валяться.
– Почему?
– В зеркало глянь, вот почему! Эльфов там не любят.
– Маску надену, как инспектор.
– А если ее сдернут? Давай, я тебя лучше разрисую, это будет верняк.
Марек скептически сощурил сине-фиолетовые глаза.
– Как разрисуешь?
– Высокохудожественно. Свои не узнают, не то что гоблины. Художник я или кто?
– Ладно. А для девочек все-таки не опасно лезть в это гоблинское гнездовье?
– Не, в чем вопрос, они же не эльфы.
– По-твоему, приставать не начнут?
– Зуб даю. Секи, там братва разнополая, гоблинки не любят, когда ихние дружки налево смотрят, это раз. С нами будет инспектор, они его без шуток уважают, потому что он против темных эльфов, а теперь еще и светлым напакостил. Я же, когда с ними обо всем базарил, заострял не на том, что он сына встретил, а на том, что для эльфов из Роэндола подлянка первостатейная вышла, это два. Мы туда не с пустыми руками, а принесем дармовой кофе на всю ораву, это три. Еще я тонко намекнул, что мы хотим антигосударственный шухер устроить, это их воодушевило, в-четвертых. Кстати, может, скажете, наконец, что мы собираемся устраивать?
Дафна печально опустила глаза, опять подумав о том, каково придется после разоблачения бедному дяде, а Элше загадочно усмехнулась:
– Сюрприз. Гоблинам понравится.
– Надеюсь, ваш сюрприз не выйдет нам боком, – хмуро проворчал Креух, которого тоже до сих пор не посвятили в суть дела.
– Это будет отвлекающий маневр, как я уже говорил, – туманно пояснил Марек.
– Ага, раз тут замешан ты, ничего путного не жди. Прошлого раза тебе мало, когда вместо рутинного рабочего выезда по страховому случаю огрова хренотень получилась? Ты мне уже обеспечил один сюрприз, до конца жизни не забуду, а второй, боюсь, похлеще будет… От вас, эльфов, одни неприятности.
– Я не эльф, – угрюмо бросил Марек.
– Пока, – тем же тоном отозвался инспектор.
Дафна отправилась на второй этаж собираться. Поверх сатинового платья мышиного цвета надела розовую в белый горошек кофту с рукавами «окороком» и рюшами. Под просторной долгополой кофтой зашнурован пояс, в котором спрятаны деньги и драгоценности, а в специально пришитом кармашке – жезл из королевской сокровищницы. В этом одеянии Дафна выглядела толстой и была похожа на крестьянку. Нарумянила щеки. Широкополая шляпа с белой сетчатой вуалью довершила образ Доброй Пасечницы. Сегодня все разгуливают в карнавальных нарядах, так принято, но кто бы знал, как она истосковалась по тем сдержанным элегантным туалетам, которые носила раньше, до того как узнала о тайной беде и тайном пороке дяди Анемподиста!
Шмелиный квартал словно вымер, но когда перешли через Малый мост, в глаза плеснули пестрые краски праздника.
Толпы ряженых. На лотках сверкают солнечным глянцем леденцы – разноцветные пузатые тролли, розовые клубничины, лимонно-желтые монеты, белые мятные жемчужины. В витринах галантерейных лавок выставлены Медовые деревья в два-три локтя высотой, с изящными матерчатыми цветочками и подвешенными на нитках латунными пчелками. На перекрестке разгорелся скандал: оттуда гонят разоблаченного ученика мага, который решил подзаработать, выдавая себя за фокусника. Настоящие фокусы – это сложное искусство, ловкость рук без всякого волшебства, и члены гильдии бдительно охраняют свою территорию от посягательств обманщиков. Опозорившийся чародей торопливо зашагал по улице, стараясь поскорее смешаться с толпой. Тощий подросток с обиженным веснушчатым лицом. Вслед ему летели угрозы пожаловаться в гильдию магов и в городской магистрат. Те, кто его изгнал, носили маски поросят, кузнечиков и полевых цветов.
«Дядю так же прогонят…»
После этой жалобной мысли Дафна неожиданно рассердилась: что-то совсем она расклеилась, на себя не похожа. В конце концов, она предлагала дяде Анемподисту приемлемый для обеих сторон компромисс по меньшей мере раз десять, а то и все двадцать, ее совесть чиста.
Просунув руку под колышущуюся перед лицом сетку, она утерла слезы и начала озираться, сравнивая свою компанию с окружающей публикой.
Среди гуляющих они не выделялись. Инспектор в придачу к дятловой шапочке и клюву надел очки с синими стеклами, приклеил над верхней губой фальшивые усики. Жаль, что Марек до этого не додумался. У эльфов усы и бороды не растут, такая деталь могла бы ввести в заблуждение… Но он и без этого неплохо замаскирован: Мугор разрисовал ему лицо черными и желтыми полосками, заостренные уши спрятаны под повязкой, эльфийские глаза – под темными очками, получился не поймешь кто. Поверх оберегов Марек надел широкие кожаные браслеты, расшитые дешевым стеклярусом. Лицо Элше размалевано похожим образом, а творец этого безобразия Мугор смахивал, по мнению Дафны, на сумасшедшего попугая.
Мужчины несли за плечами ранцы, заляпанные веселыми разноцветными кляксами, но в этом тоже не было ничего необычного: или на пикник собрались, или несут какой-нибудь товар на продажу – леденцы домашнего изготовления, кульки с солеными и засахаренными орехами, самодельными куклами, бисерными украшениями. Сегодня разрешается торговать на улицах без уплаты пошлин.
И Мареку, и Креуху казалось, что за ними следят. Именно что казалось, остальные ничего похожего не замечали, да и что можно заметить в этой калейдоскопической круговерти? Инспектор сухо заявил, что он-де привык доверять своей интуиции, и ощущениям эльфа, если на то пошло, он тоже доверяет. Несмотря на предполагаемый «хвост», до спуска в катакомбы добрались без приключений.
Приречные трущобы. Двухэтажные дома из заплесневелого кирпича тонут в земле, словно в зыбучке. Дворы ниже уровня тротуара, и когда в ветхой ограде с грязноватыми остатками штукатурки попадается пролом – как будто заглядываешь в яму, на дне которой расставлены изрезанные скамейки и ржавые качели, разложена на просушку старая обувь, торчат серые столбы с бельевыми веревками. Из окон первого этажа можно поймать проходящих мимо за ногу или за подол, только руку протяни.
Чья-то волосатая лапища ухватила Дафну за юбку, но Марек тут же врезал ботинком. Даже испугаться не успела. Пальцы разжались, в затхлой полутьме комнаты сипло взвыли. Зазвенело стекло, словно там, внутри, уронили бутылку или стакан.
– Гады, я щас выйду!.. – запоздало пригрозил кто-то им вслед.
Вход в подземное царство находился в подвале одного из здешних домов, настолько обветшалого, что никто в нем не жил. Массив окрестных построек напоминал гнездо поганок, походя впечатанных в землю гигантской подошвой.
– Сюда! – Мугор нырнул под арку, неплохо сохранившуюся по сравнению с остальными частями ограды, первым спустился в замусоренный двор.
Ржавые жестянки, словно рыбы с разинутыми ртами. Битое стекло. Засохшие экскременты. Хмурая стена крапивы.
Следом пошел инспектор, потом Дафна и Элше, Марек был замыкающим.
– За нами точно есть «хвост», – сообщил он шепотом уже внутри, в похожем на загаженный склеп помещении. – Как будто затылок сверлит…
Креух достал карманный фонарь с шариками-светляками, оглядел лица спутников.
– Главное, не ударяться в панику. «Хвост», эка невидаль. Вы еще сосунки, а я столько раз уходил от погони, причем не от людей, а от эльфов, причем на их территории, да не один, а с каким-нибудь застрахованным недоразумением под мышкой. И уходил ведь! То, что предстоит нам сейчас, – детские игрушки, лишь бы никто не сдрейфил.
– Это не могут быть те эльфы из Роэндола? – деловито спросила Дафна. Дрейфить она не собиралась. Инспектор вопросительно взглянул на Марека.
– Нет, не они.
– Откуда ты знаешь? – засомневалась девушка. Марек дотронулся до бисерного браслета на запястье.
Да, он же носит обереги, которые сигналят о присутствии эльфов – все равно, темных или светлых.
– Эй! – прохрипел кто-то из черного зева в дальнем конце помещения. – Вы, долбанутые, кофе принесли?
– Сам долбанутый, – деловито отозвался Мугор, словно это был обмен паролями. – Принесли. Веди к рельсам.
– По башке тебе рельсой.
– Сам по башке схлопочешь, если будешь пасть разевать. Веди, у меня уже спина отрывается ваш кофий таскать, ишаков нашли.
– Не спина у тебя отрывается, а жопа.
– Они ссорятся? – встревоженно прошептала Дафна.
– Светская беседа, все равно что у людей о погоде, – невозмутимо заметил Креух, снимая очки и картонный птичий клюв.
Дафна кивнула. Их уже просветили насчет гоблинских правил хорошего тона: на оскорбление надо немедленно отвечать оскорблением, но без намеков насчет расовой неполноценности собеседника, и ни в коем случае не показывать, что тебя задели за живое.
– Двигай ляжками, парень, пока под зад не пнули, – потребовал инспектор, пряча свои маскарадные принадлежности в поясную сумку.
– Пошли, обалдуи, – позвал гоблин и, поразмыслив, уточнил: – Господин Креух, это я не про вас.
Спуск по лестнице с вогнутыми каменными ступеньками. Словно это не камень, а слежавшийся снег или утрамбованная глина – податливый материал, с течением времени мало-помалу проседающий под тяжестью множества ног. Сколько веков этой лестнице, если она успела до такой степени деформироваться? Слабо мерцают шарики-светляки, внизу поджидает промозглая темнота.
Дафна откинула вуаль, а Марек так и остался в очках. Он сейчас рискует больше остальных, но все равно полез в это подземелье – из-за них с Элше. Если в нем признают эльфа, его песенка спета. Подумав об этом, Дафна почувствовала и благодарность, и тревогу, и укол сожаления: как было бы хорошо, если бы у них с Мареком началась взаимная любовь… Но чего нет, того нет.
Она когда-то читала о том, что траэмонские катакомбы – это целый подземный город. Утверждение автора произвело на нее впечатление, но отложилось в памяти всего лишь набором слов, а теперь она увидела, как это выглядит наяву. Комнаты, коридоры, залы. Волглые помещения с низкими потолками и теряющимися в сумраке закругленными сводами. Вонючие каналы с маслянистой темной водой. Колонии белесых грибов. Какие-то живые создания, тоже белесые, мелькающие на периферии, избегающие света, – Мареку и Мугору, наверное, удавалось их рассмотреть, а она только отметила: что-то шныряет по стенам и копошится в неосвещенных углах. Может, и к лучшему, что не увидела в подробностях. Чадящие факелы. Каменные изваяния на грубо вытесанных постаментах: полуженщина-полужаба с отвислым животом; ифлайгри с прекрасным, почти человеческим лицом, клубком змей вместо волос и громадными крыльями; тварь, похожая на рогатого осьминога. Постаменты покрыты бурыми пятнами, у подножия валяются кости с остатками гниющего мяса – интересно, чьи?
Толпа гоблинов с горящими глазами. Дафна и Элше жались к инспектору, Марек тоже больше не храбрился. Даже Мугор притих, пусть и доводился здешним обитателям дальним незаконнорожденным родственником.
Креух как ни в чем не бывало поставил на пол свой ранец, оглянулся на спутников:
– Давайте, парни, доставайте гостинцы. Эй, обормоты, кружки-то у всех есть? Притащили мы, сколько поместилось, не верблюды, зато кофе крепчайший, из зерен высшего сорта – не откуда-нибудь, с плантаций Манфрианы! Становитесь в очередь, чтобы на всех хватило.
После того как он высказался, заговорила Элше:
– А мы отойдем вон туда, в сторонку, чтобы я могла совершить волшебство. Мы собираемся испортить праздник этим надутым индюкам, которые всем заправляют в нашем королевстве.
– Какое волшебство – опростаться, что ли? – ухмыльнулась гоблинка с голой грудью – словно пара волосатых арбузов – и несколькими ожерельями на шее.
– Закрой пасть, сука, – все тем же тонким детским голоском посоветовала королева. – Или так заколдую, что целый месяц опростаться не сможешь, из ушей полезет.
«Боги, неужели она сама это придумала? – ужаснулась Дафна. – Нет, наверняка Мугор научил ее, что сказать, если дойдет до перебранки. Не может быть, чтобы сама…»
Отошли вчетвером, Мугор и Марек – для охраны, а Креух между тем начал оделять гоблинов кофе, прикрикивая на тех, кто пытался пролезть без очереди. Его слушались.
– Мугор, только не пугайся, – с извиняющейся кокетливой улыбкой попросила Элше.
Руна, выбитая на печатке ее кольца, замерцала серебряным светом, вслед за этим прозвучал хрустальный аккорд невидимой арфы.
– Жители страны, это говорю я, ваша королева Элшериер, госпожа Траэмонская… – девушка бормотала еле слышно, однако ее голос звенел под сводами зала, перекрывая все остальные звуки.
Она рассказала о душевной болезни консорта и о том, что его оздоровительный проект – «скользящая петля», воплощение безумного каверзного замысла; она говорила, пока Креух разливал кофе, и умолкла, когда он закончил.
– Ух ты, зашибиться и не встать! – восхищенно прокомментировал Мугор, который так и не понял, в чем дело, и поэтому не испугался. – Складно ты нашу королеву передразнила, натуральный цирк! А теперь чего, революция будет?
Гоблины тоже пришли в восторг.
– Братва, слушай меня, валяем все наверх! – заорал один из вожаков. – Бучу устроим, витрины побьем, помойки пожжем, паромобили ихние поломаем, пусть весь город узнает о нашем существовании!
– Насрем на большой белой лестнице около Оперного театра! – подхватила гоблинка, цеплявшаяся к Элше. – Пусть все увидят, что мы тоже полноправные жители этой страны! Вперед!
– Вперед! – рявкнул одноглазый кряжистый гоблин с целой коллекцией женских сережек в заостренных черных ушах. – Бей королевских барбосов, эльфов и всех грамотеев! Шевелитесь, пока там не очухались и настоящая королева речь не толкнула!
Они вопящей толпой повалили в ту сторону, где находилась лестница.
– Я же не хотела, чтобы так получилось… – виновато глядя на Дафну, сказала Элше. – Я не думала, что они… Ну, не думала, правда…
– Марек, паршивец!.. – подскочивший к ним Раймут Креух выглядел взбешенным. – Ты что опять натворил?! Того раза тебе мало?
– А что я? – пробормотал Марек.
– А не ты, скажешь, королеву похитил?
– Вы че, инспектор, тоже на это повелись? – хихикнул Мугор. – Во, умора!
– Я никого не похищал…
– Меня не похищали, господин Креух, – подтвердила Элше. – Я ушла сама – из-за всего того, о чем только что рассказала, и это не единственная причина. Мы можем рассчитывать на вашу помощь?
– Куда прикажете вас доставить, ваше величество? – пригвоздив угрюмым взглядом хихикающего полугоблина, спросил инспектор.
– Я больше не «ваше величество», я просто Эл. Мы ведь собирались найти дрезину и по подземной ветке выехать за город?
– Идемте. Мугор, показывай, где твоя железная дорога?
– Не моя, а гномья, – тот по-прежнему давился смехом. – Коротышки давным-давно ее построили, это же они первые придумали паровой двигатель и рельсовые пути, и долго держали в секрете, и убивали человеческих изобретателей, которые хотели придумать то же самое. Главное западло, убивали так, чтобы подумали на гоблинов, об этом теперь даже в учебниках по истории написано, потому что правда вышла наружу. Эл, ваше величество… Ой, умора!
– Кончай паясничать! – рявкнул рассвирепевший инспектор. – Показывай дорогу, а то скоро тут будет целая армия барбосов! Если они столкнутся с гоблинской братвой, это их задержит, но кто-нибудь все равно прорвется.
Это подействовало.
Путешествие по каменным залам при свете карманных фонариков и гнилостного мерцания плесени. Иногда попадались странные изваяния вроде тех, что были в зале, освещенном факелами.
– Это ведь не гномья работа, – заметила Дафна, оглядываясь на статуи. – У гномов все по-другому.
– Коротышки здесь жили в незапамятные времена, – отозвался Мугор. – Тысячу лет назад, а то и полторы. Это гоблинские истуканы, просто никто не желает признавать, что у гоблинов тоже есть искусство. Дискрементация, или как ее там…
– Дискриминация, – машинально подсказала Дафна. Элше тяжело дышала и спотыкалась.
– Садитесь ко мне на спину, ваше… – Креух запнулся. – Знаете, как крестьянки носят детей на закорках? Я вас так же понесу.
– Поедете верхом на инспекторе, ваше королевское величество, – снова захихикал полугоблин – и поперхнулся, когда инспекторская рука отвесила ему тяжелый подзатыльник.
Теперь пошли быстрее, Элше больше не задерживала остальных. Несмотря на ношу, Раймут Креух шагал широко, уверенно, словно вовсе не чувствовал ее веса и видел в потемках не хуже, чем эльфы или гоблины. Может, так оно и было. Марек взял Дафну за руку. Это для того, чтобы не отставала, и все равно в груди приятно заныло. Он так редко к ней прикасается… Ладонь у него теплая и твердая и как будто вбирает в себя ее страх перед этим подземельем, словно губка воду. Уже почти не страшно.
Они добрались до длинного сводчатого помещения с рельсовыми путями (меж отлитых из металла шпал белели шляпки незнакомых с солнцем грибов) и несколькими дрезинами, декорированными кованым орнаментом, когда Креух процедил сквозь зубы:
– Огры собачьи… Мугор, чувствуешь?
– Ага, – скривился в ответ полугоблин. – Вы же сказали, что всю эту хренотень вытянули!
– Выходит, не всю, – буркнул инспектор, ссаживая королеву на землю. – Придется повторить.
– Что случилось?
– Мы окольцованы «держалкой» – тюремным заклятьем, это обычная процедура. Когда мы сбежали, я, насколько сумел, убрал эту дрянь, да, видно, не до конца. Зуд в левой лодыжке. Не сильный, мне удалось существенно ослабить заклятье до того, как нас начали искать, однако выходить отсюда вместе нельзя – наше местонахождение определят и всех поймают.
– И что теперь делать? – прошептала Дафна, испуганно озирая темные своды.
– Вы трое садитесь на дрезину и гоните по нужной ветке до выхода. Выбираетесь наружу, там ждете… гм, два дня. Мы с Мугором пока остаемся под землей. Думаю, суток мне за глаза хватит, чтобы уничтожить остатки наших «держалок», и после этого мы к вам присоединимся. Остановитесь в гостинице «Песочные пироги», это в деревне Большая Сенба на берегу Сенолы. Скажите, что вы паломники, их там всегда хватает. Если в течение двух дней мы не объявимся, больше не ждите. Марек, с дрезиной сладишь?
– Ага, – кивнул тот, с любопытством оглядывая дрезину.
– Мугор, растолкуй ему, куда ехать.
– По правой ветке, – поморщившись, полугоблин наклонился и почесал зудящую лодыжку. – Это просто, как репа с кофейной подливкой, каждый раз поворачивай направо. Я откуда все знаю: у меня одно время были полезные делишки по торговой части, мы с компаньонами возили тут кой-чего. Братве гоблинской, естественно, платили дань за проезд и проход. Бывайте, ваше величество, до скорой встречи!
Мугор обнял Элше, и они поцеловались в губы, не смущаясь присутствием свидетелей. Креух неодобрительно покачал головой, потом распорядился:
– Ну, все, езжайте. Марек, экономь силы и следи за дыхалкой.
Гномья дрезина шла ровно, пусть и было ей, по словам Мугора, полторы тысячи лет. Дафна обнимала за плечи Элше, измотанную и озябшую. Марек работал ручным рычагом, ему было жарко – даже легкую куртку сбросил, дико разрисованное лицо блестело от пота, краска размазалась. Очки он снял, иссиня-фиолетовые эльфийские глаза мерцали в слабом свете фонариков. У дрезины был собственный фонарь, подвешенный на кронштейне, но он не горел, только раскачивался, словно перезревший стеклянный плод.
Когда сделали остановку для отдыха, Марек обессиленно откинулся на спинку сиденья.
– Мугора с инспектором не поймают? – шевельнувшись под рукой у Дафны, спросила Элше.
– По-моему, исключено. Они уйдут в глубь катакомб, туда за ними никто не полезет. Мугор уже бывал здесь. И, знаете, на самый крайний случай… Если нас вдруг сцапают, вы с Дафной скажите, что сбежали из-за сумасшедшего консорта, и не сознавайтесь, что собирались уехать в другую страну, чтобы скрыться с концом. Лучше, если они об этом не узнают. Может, тогда у вас еще появится в будущем шанс убежать.
– Я больше не хочу никаких консортов и не хочу быть королевой, не хочу, чтобы меня трахали пожилые мерзавцы, которым нужна только власть, а до меня нет никакого дела…
Элше всхлипнула. Дафна обняла ее крепче и сокрушенно вздохнула:
– Нахваталась словечек от гоблина.
– Я же сказал, это версия на крайний случай. Запасной вариант. Если больше некуда будет деваться, для отмазки.
– Он прав, – согласилась Дафна. – Уж если падать, так на мягкое.
Это было одно из любимейших житейских поучений дяди Анемподиста, и она грустно нахмурилась. Знать бы, ему-то удалось упасть на мягкое или нет?
– Все равно не хочу обратно, – задушенно пробормотала Элше, уткнувшись лицом ей в кофту.
– Тихо! – Марек резко выпрямился и замер, широко раскрыв и без того большие глаза. – Молчите…
Дафна не слышала и не чувствовала ничего подозрительного. А Марек в течение некоторого времени прислушивался, как насторожившееся животное, и наконец сообщил:
– За нами идет еще одна дрезина.
– Креух с Мугором?
– Вряд ли. Он же сказал, понадобится время, чтобы разделаться с этим тюремным заклятьем. Не могли они так быстро. Но если даже они, лучше мы дождемся их около выхода. Это могут быть местные гоблины из другой банды, или те, кто вас ищет, или контрабандисты. Поехали!
И откуда у него только силы берутся, поражалась Дафна. Хотя он ведь и раньше не был неженкой при всей своей утонченной эльфийской наружности. Дрезина летела по туннелю с низко нависающими сводами. Остановок Марек больше не делал, разве что время от времени расслаблялся и отдыхал, пока разогнавшаяся платформа катилась по инерции. Несмотря на это, их догоняли.
Если преследователей много и те сменяют друг друга, у них, конечно, будет преимущество в скорости. Кроме того, они могли взять дрезину с двойным рычагом, в том зале были и такие.
«Радана-Мать, пусть это будут инспектор с Мугором или кто-нибудь, кого мы не интересуем», – молилась про себя Дафна, обнимая охваченную ознобом подругу.
Они все-таки выиграли эту гонку. Зал, о котором рассказывал Мугор, с громадными, до потолка, обелисками в трещинах и сколах – полугоблин считал, что это разбитые изваяния подгорных королей, вырубленные в стародавние времена из цельных глыб. Лестница наверх, тоже старая, с коварными истертыми ступеньками. Марек пошатывался от усталости. Элше тоже карабкалась с трудом, Дафна ее поддерживала, а на последнем участке, когда у королевы подкосились ноги, подхватила ее на руки.
– Ты что, давай лучше я… – поглядев на них, предложил Марек.
– Да ты сам чуть не падаешь, за стенки хватаешься. Ничего, я справлюсь.
Она впервые порадовалась тому, что не похожа на тех хрупких барышень, напоминающих изящные стеклянные статуэтки, которым всегда беззлобно завидовала. Так бы она и унесла подругу, будь у нее такие же тонкие руки и такая же талия! Кстати, руки того и гляди оторвутся, лишь бы не уронить… Стараясь не обращать внимания на боль в мышцах, Дафна упрямо одолевала подъем, да еще беспокоилась за Марека, шедшего следом: лишь бы не упал, а то сколько же катиться по этой лестнице… Наконец, далеко впереди засияла слепящая голубая прореха.

Отсыревшая комната с изваянием безголовой крылатой женщины. Никаких костей и усохших внутренностей у подножия статуи не валялось, и хорошо – Раймут Креух этого не любил.
Заклятье ночного зрения у него было хитрое, с двойным дном: вроде бы его разрушают, а через некоторое время оно само собой восстанавливается. Один из секретов страховой компании. По счастью, те, кто арестовал Креуха, то ли не успели, то ли не удосужились проконсультироваться в «Ювентраэмонстрахе», на что способна подготовленная для вылазок в Сильварию боевая единица. Суть-то вот в чем: если темные эльфы лишат инспектора ночного зрения (а они еще не то могут), он сумеет вернуть утраченное без посторонней помощи. И на сей раз вернул, так что трещины на стенах, улитку на левой груди каменной женщины, гофрированные, словно кто-то смастерил их из папиросной бумаги, грибы по углам он видел не хуже, чем бедолага-полугоблин.
– Понял хоть, бестолочь, что наделал? Тебе теперь одна дорожка – за границу, лучше всего за море. Иначе убьют.
– Из-за побега? – непонимающе уставился на него Мугор. – Да ну, скажете тоже…
– При чем тут побег? Ты хоть понял, кого поимел?
– Кого?
– Ее величество.
– Да это же шутка! Вы чего, взаправду купились?
– Это ты купился, бестолочь несчастная. Перстень королевского голоса издревле существует в единственном экземпляре, и воспользоваться им может только королева Траэмонская. Об этом знают даже школьники – те, которые прилежно учатся, но ты небось уроки прогуливал, в подворотнях получал образование.
– Эл не может быть королевой… – растерянно возразил Мугор. – Вы же меня разыгрываете, ага?
– Да что с тебя взять, морда гоблинская… – Раймут горестно махнул рукой. – Вот уж вляпались так вляпались, пуще прежнего… Ладно, не мешай сосредоточиться, я «держалку» снимаю.
– Ну, не может ведь такого быть, чтобы я королеву трахнул, – жалобно пробормотал полугоблин, обращаясь к безголовой статуе.

Никогда еще Дафна не видела Марека таким испуганным. Несмотря на расплывшуюся черно-желтую раскраску на лице, было заметно, что он побледнел – по тем участкам кожи, которые остались незакрашенными, и в глазах появилось затравленное выражение. Хотя из подземелья выбрались не гоблины, не темные эльфы и не «серые плащи» дяди Анемподиста, а несколько парней в долгополых камзолах провинциального покроя, Дафна их уже видела раз или два на улочках Шмелиного квартала. Хотя стоп… Здесь-то им что понадобилось?!
Эта местность называлась Песчаные Мельницы. Никаких мельниц тут не было, разве что вон те деревянные остовы, обглоданные солнцем и ветром, зато песок был – речной, чистый, блекло-желтый. Еще были остатки каменного лабиринта, невесть кем и когда построенного, настолько древнего, что он давно уже превратился в скопление разрозненных изжелта-серых стен, загораживающих вид на Сенолу, но не способных никого поймать в западню.
В сердце бывшего лабиринта, на центральной площадке, стоял небольшой храм Раданы-Матери – рядом с легендарным Камнем Призывов. По поверью, если написать на этом камне послание, обращенное к кому бы то ни было, адресат его непременно получит тем или иным способом, хоть наяву, хоть во сне, хоть в чудесном видении. Рассказывали, что огромный лабиринт, возведенный какими-то безымянными злодеями вокруг волшебного камня, разрушила, прогневавшись, сама Радана, и с тех пор все желающие могут беспрепятственно отправлять свои послания. Туда постоянно приходят паломники – покинутые возлюбленные, жены и невесты ушедших в дальнее плавание моряков, родители сбежавших из дома подростков, заимодавцы, разыскивающие должников. При храме живут две монахини, они подметают площадку, принимают пожертвования и угощают гостей травяным чаем. В детстве Дафна тоже там побывала и написала письмо маме с папой, чтобы не беспокоились: с ней все будет в порядке, добрый дядя Анемподист о ней позаботится.
За лабиринтом протекала Сенола, на покатом песчаном берегу раскинулась деревня Большая Сенба с пристанью и тремя гостиницами. Паломники приезжали на лодках и на рейсовом пароходе, недостатка в постояльцах не было. Одна из гостиниц – «Песочные пироги», место встречи.
По первоначальному плану они собирались купить в деревне лодку на пятерых, желательно с парусом, и отправиться вниз по Сеноле, к Хавдагу. Несколько дней пути.
Траэмон находился в северной стороне, там, где громоздились темной горой грозовые тучи. Странно, что в столице погода так резко испортилась, словно чьи-то козни… Королевские маги специально следят за тем, чтобы никакие ненастья не омрачали праздники и торжественные церемонии, как же в этот раз недосмотрели?
Тучи группировались вдали, у горизонта – словно хищный облачный рой накрыл город, а здесь, над Песчаными Мельницами, небо оставалось голубым и безмятежным.
Дафна, Элше и Марек прятались за кустами боярышника. У них не осталось сил на то, чтобы убежать. Марек вытащил нож, но что он мог сделать один против десятерых? Преследователи друг за дружкой выбрались из лаза под нагромождением каменных плит, окруженных ветвистым бессмертником с сухими темно-розовыми соцветиями.
Наверное, на двух дрезинах приехали, подумала Дафна. Если так, остался ли там какой-нибудь транспорт для инспектора и гоблина?
– Лотар, где они?
Один из парней молитвенно сложил перед грудью широкие белые ладони, прикрыл глаза и что-то забормотал, после чего показал прямо на боярышник в проломе стены, за которым притаились беглецы:
– Там!
В следующую секунду Марек рывком выпрямился во весь рост.
«Он с ума сошел?» – ахнула про себя Дафна.
В воздухе коротко блеснуло.
– Бежим! – Марек одной рукой схватил ее, другой Элше и потянул от пролома. – Быстро!
Перед тем как они бросились бежать, Дафна успела увидеть, что Лотар оседает на землю, а из горла у него торчит темная рукоятка и хлещет кровь – так, словно рассечена артерия. Столпотворение разбитых каменных стен, круговерть боярышника, шиповника, жимолости.
– Я убил их ищейку, – на бегу объяснил Марек. – Теперь нас не найдут.
– Дафна… – пролепетала, задыхаясь, Элше. – Жезл… Не забыла?.. Ты можешь… их всех…
Марек тащил обеих за руки. Преследователи их нагоняли. Пусть Лотар выбыл из игры, его сообщники ориентировались по звукам, никак не оторваться. Вот если бы Марек был один, он, возможно, сумел бы от них убежать… Подумав об этом, Дафна почувствовала и благодарность, и ужас, и отчаянное желание что-то сделать, чтобы всех выручить. Но достать жезл и хладнокровно убить несколько человек?.. Радана-Мать, если бы нашелся другой выход, без убийства…
– Стойте! – после очередного поворота Марек резко затормозил. – Лезьте сюда, а я поиграю с ними в прятки.
Он показывал на щель, прикрытую снаружи высокой травой и жимолостью. Стенка тут была особенно толстая: изгибающийся фрагмент лабиринта, внутри, похоже, выдолбленный. Элше проскользнула туда ящеркой, Дафна протиснуться не смогла.
– Сиди тихо, – скороговоркой велел Марек. – Они тебя не достанут. Если что, потом иди в деревню. Бежим!
Шум погони приближался, и они опять побежали, теперь уже вдвоем. Сунув руку под кофту, Дафна на бегу вытащила жезл. Может быть, хватит словесной угрозы, чтобы эти ненормальные парни отстали?
Настигают. Топот за спиной.
– Беги дальше! – хрипло бросил Марек, а сам подхватил с земли камень, развернулся и метнул в лоб одному из преследователей.
Жертва взмахнула руками, по инерции пробежала еще несколько шагов и упала ничком.
– Минус два, – злорадно прокомментировал Марек. Встав рядом с ним, Дафна нацелила на противников жезл.
– Не подходите, убью!
– Во имя Благого бога, сдавайтесь, нечестивцы! – потребовал рослый мужчина средних лет, с куцей бородкой и одухотворенным тонкогубым лицом.
Их было шестеро, не считая того, который лежал на земле, и они рассредоточились, обходя беглецов с двух сторон. У всех ножи… Но это не важно, жезл их мигом уничтожит, надо только себя заставить… Убить человека… Дафна так и не решила эту дилемму. Благобожцы набросились раньше, чем она успела воспользоваться королевским оружием. Ей связали руки. Марек сопротивлялся дольше – одному подбил глаз, другому прокусил до мяса запястье острыми эльфийскими зубами, но с ним тоже справились.
Предводитель присел около пострадавшего, перевернул его на спину и скорбно произнес:
– Да примет Благой бог душу убиенного Ксавьера!
Видимо, камень попал в переносицу – страшный кровоподтек, словно перед тем, как умереть, Ксавьер надел полумаску. Он ведь еще и бежал со всей дури навстречу своему булыжнику… Предводитель повертел жезл, попытался его задействовать, направив на стенку, однако не добился результата. Пробормотал себе под нос: «Бесовская вещь», но тем не менее сунул трофейное оружие в поясную сумку.
– Пошли!
Двое подняли тело Ксавьера, один из них посетовал:
– Мальца таки упустили!
– На кой он нам нужен? – отозвался предводитель. – Дите малолетнее невинное, хоть и вырос среди нечестивцев. Этих зато поймали – семя бесовское и девку распутную.
Значит, Элше не нашли. Дафна почувствовала минутное облегчение, но тут ее грубо пихнули в спину.
– Пшла, ведьма!
Дальнейшее напоминало мерзкий сон. Их толкали, подгоняя. Дафна молчала, внутренне оцепенев, а Марек огрызался, раз даже попытался сделать подсечку одному из мучителей. К тому времени, как дошли до входа в катакомбы, лицо у него было разбито в кровь.
Дафна решила, что сейчас их поволокут вниз и повезут на дрезине обратно в город, но благобожцам ни в малейшей степени не хотелось снова лезть под землю – там, внизу, они были такими же чужаками, как их пленники. Забрав труп Лотара и двух товарищей, которые оставались его стеречь, группа двинулась в ту сторону, где торчали белесые остовы мельниц. Дафна шла, спотыкаясь, выбившиеся пряди падали на лицо. Шляпу Доброй Пасечницы она потеряла во время беготни по развалинам лабиринта. Хоть бы кто-нибудь их заметил… Кто-нибудь из паломников… И позвал бы на помощь мужчин из деревни… Но паломники заходят в лабиринт с другой стороны, а здесь – полное безлюдье. Насекомые, птицы, жимолость. Над обглоданными мельницами повисло слепящее солнце. В той стороне, где прячется за горизонтом столица, клубятся зловещие тучи.
В ушах звучат два голоса: благостный, увещевающий – это предводитель банды, резкий, неприязненный и немного надорванный – это Марек.
– Где Сабина?
– Зачем она вам?
– За блуд свой должна ответить.
– А те, кто ее изнасиловал у вас, в Пинобде, четыре года назад, за это ответили?
– О том ничего не ведаю, но судья им Благой бог. Если ты не лжешь по бесовскому обыкновению, надлежит им, несчастным, подвергнуться епитимье и отмолить свой грех.
– Сногсшибательно. Выходит, у вас можно совершить любую пакость, а потом отмолить, а потом снова сделать пакость, а потом снова отмолить… Ваша религия понравилась бы гоблинам, вы их обращать не пробовали?
– Не смейся над милосердием Благого бога, бесовское отродье. Ты прощен не будешь, ибо не Благой бог тебя создал. Ты убил Лотара, святого человека, но мы все равно вас поймали.
– Отпустите девушку. Она ни при чем.
– Там посмотрим, что с ней делать…
Другой пинобдиец, невысокий, верткий, с агрессивными скандальными нотками в голосе – этот парень как будто ежеминутно доказывал остальным, что он не хуже других, вот так, и с ним тоже надо считаться! – отпустил скабрезную шутку, его товарищи загоготали.
«Радана-Мать, и я еще Мугора считала пошляком… Радана-Мать, помоги нам!»
Потом ей стало не до того, чтобы прислушиваться к разговорам. Мочевой пузырь переполнен, того и гляди разорвется, даже идти больно. Скорее бы все это закончилось.
Длинный глубокий овраг с обрывистыми склонами, с ручейком и россыпью камней на дне. Костяки ветряных мельниц высились на другой стороне, туда вел шаткий деревянный мост. Здесь благобожцы уложили на землю тела Ксавьера и Лотара. Дафна еле сдерживалась и, как только все остановились, попросила, чтобы ей развязали руки. Снова посыпались грязные шутки.
– Ссы так, – предложил самый молоденький, который до этого момента выглядел скромным и застенчивым.
Впрочем, надо отдать ему должное, он и гадость произнес робко, с застенчивым видом.
– Вы не люди, а дерьмо последнее! – прорычал Марек, его лицо в черных, желтых и кровавых разводах казалось страшным. – И как ваш бог терпит около себя такую мразь!
Его ударили по зубам, потом в живот, потом снова по зубам, но руки Дафне все-таки освободили. Она присела за куцым кустиком, отойти подальше ей не позволили. Потом их привязали к столбу из цельного бревна, вкопанному в землю недалеко от моста. У Марека руки скручены за спиной, а ее просто примотали поперек туловища, веревка больно врезалась в грудь.
– Помолимся за упокой наших братьев убиенных! – призвал благобожцев предводитель.
– Дафна, – еле слышно прошептал Марек, когда те затянули хором заупокойную молитву, – готовься, мы сейчас убежим.
– Как?..
– Тихо. Через мост, и я его сразу разрушу. Как только столб рассыплется в труху, выпутывайся из веревок и беги на ту сторону, со всех ног, не оглядываясь. Я за тобой. Все поняла?
– Да. Но у тебя же руки связаны.
– Ничего, ты меня потом развяжешь. Готова?
– Да.
Он пробормотал бессмысленное двустишие.
Опора за спиной исчезла, Дафна пошатнулась, чихнула, вдохнув древесную труху, сбросила веревки и, подобрав подол платья, побежала через мост – в точности, как велел Марек. Крики позади. Выскочив на другую сторону оврага, она обернулась, и сердце сжалось: Марек не бежал следом за ней, а пытался – как был, связанный – задержать погоню. Одного толкнул корпусом, другому врезал ботинком в пах. Тут его самого сбили с ног, а двое пинобдийцев бросились к ней… Не добежали. Мост превратился в бурое облако, в пылевую взвесь, и вопящие люди полетели вниз. Два глухих удара. До дна отсюда – как с крыши трехэтажного дома до тротуара.
– Дафна, уходи!.. – долетел до нее задушенный крик Марека.
Снова подхватив подол, девушка побежала дальше. Зря он, что ли, старался… Может быть, она успеет привести помощь… Стрелки, нарисованные белой краской на стенах разбитого лабиринта, указывают направление к центральной площадке, где находится Камень Призывов и Храм Раданы-Матери. Если среди паломников окажутся хотя бы трое-четверо здоровых мужчин… Пинобдийцев осталось шестеро. Те, что свалились в овраг, даже если выжили, все равно не бойцы.

На площадке с плоской, как стол, белокаменной плитой и небольшим деревянным строением с витражными окнами сидело под шатровым навесом двое стариков да бедно одетая девочка-подросток. Собирались с мыслями перед тем, как написать на камне свои послания. По праздникам здесь не бывает наплыва посетителей.
Пожилая монахиня стояла на высоком крыльце храма и с тревогой смотрела на сгусток темных туч у северного горизонта, разбухший настолько, что даже стены лабиринта не могли его заслонить.
Остановившись перед ней, запыхавшаяся Дафна вытащила из кармашка на поясе завернутое в шелковую тряпицу бриллиантовое ожерелье – подарок дяди Анемподиста.
– Вот, приношение Матери… Пожалуйста, дайте мне стило, мне надо срочно…
Невозмутимая монахиня протянула ей лакированный деревянный стерженек.
Опустившись на колени перед Камнем Призывов, Дафна торопливо нацарапала имя и несколько строчек. Стило не оставляет следов на искристой белой поверхности камня, но этого и не нужно. Закончив писать невидимое послание, она приложила, как принято, свою ладонь – вместо подписи.
Вот и все. А теперь – ждать? Не зная, придет ли тот, кому адресован призыв?
Дафна подошла к девушке – невзрачной, с задумчивым отстраненным выражением на круглом лице.
– Вы не согласитесь мне помочь? Надо сбегать в деревню, позвать сюда мужчин с оружием. Благобожцы с севера собираются убить человека, это около мельниц. У меня ноги сбиты и сил не осталось, вы успеете быстрее. Это вам за помощь.
Нитка розового жемчуга, тоже из дядиных подарков.
Девчонка умчалась, оставив у стены свою котомку.
Монахиня предложила Дафне холодного чаю. Нет, ей некогда. Если придут люди из деревни, пусть поспешат к мельницам.
Надо найти Элше. Надо каким-то образом выручить Марека! Дафна побрела в обратную сторону, морщась от боли в стертых до волдырей пятках.
– Леди, что случилось?
Вздрогнув от неожиданности, она повернулась.
Высокий мужчина лет сорока, чертами обветренного лица похожий на уроженца провинции Кедо, в поношенном солдатском мундире без нашивок и с коротким мечом на поясе.
– Моего друга убивают благобожцы из Пинобды!
– Где они?
– Около мельниц. Там!
Он сразу сорвался с места, Дафна бросилась за ним. Пусть это не тот, кого она позвала, все равно помощь… Ноги больше не болели, и усталость как рукой сняло, но, несмотря на это, от солдата она в два счета отстала.
Спохватившись, закричала вслед:
– Там мост разрушен!

Все-таки получилось! Дафна сбежала. Марек не очень-то надеялся на успех, но это было единственное, что он смог придумать.
О том, что у него шансов нет, он знал с самого начала. Запястья связаны, не развернешься, и к тому же надо было задержать всю эту банду, пока девушка переберется на ту сторону.
Жалко, что вторая часть плана не удалась. В момент разрушения моста он находился на земле, хоть и успел зацепиться ногой за крайнюю балясину, иначе бы заклятье не сработало. Он-то рассчитывал, когда мост рассыплется трухой, свалиться в овраг вместе со своими противниками. Если выбор или-или, лучше разбиться одним махом, чем умереть под пытками.
Его привязали к другому столбу, заткнули рот. Двое благобожцев встали напротив и заладили читать молитвы, дабы лишить его «бесовской силы», остальные четверо полезли в овраг за сверзившимися туда товарищами.
Он с ненавистью смотрел на своих визави. Одному на вид лет двадцать восемь, опрятный, степенный, с серьезным вдохновенным взглядом. Встретишь такого на улице – и не заподозришь, что он замешан в подобных делах. Второй – ровесник Марека, тот самый скромненький мальчик с нежным пушком на щеках, который сказал Дафне «ссы так». Этот вызывал еще большую злость, голыми руками бы на куски порвал… Этакая миловидная и даже в чем-то трогательная оболочка, а под ней – сплошная дрянь, которая не смеет высунуться наружу, потому что за это старшие накажут. Зато уж если старшие смотрят в другую сторону или, еще лучше, разрешили  творить, чего душа просит – как, например, сегодня, – тогда держись все и вся… Наверное, именно от таких приличных мальчиков пострадала в свое время Сабина.
«Когда вы меня убьете, припаду к стопам Яра-Вседержителя и попрошу дозволения отомстить. И тебя, гаденыша, никакие молитвы от меня не спасут!»
Крохотная вероятность того, что все обойдется, пока еще оставалась. Если Раймут Креух и Мугор разберутся со своими «держалками» достаточно быстро и вовремя подоспеют, встретят Дафну, та расскажет им, что случилось… Выездной инспектор Креух справится с этой шайкой даже в одиночку. Да, но как же он сюда попадет, ведь моста больше нет, а через овраг не перепрыгнешь… Или, еще вариант, если мимо будет пролетать на своих туманно-радужных крыльях Шельн Лунная Мгла… Но это уже из области сказок.
Благобожцы возились долго, однако пострадавших собратьев из оврага все-таки извлекли. Одного, накрыв лицо платком, положили рядом с трупами – это оказался тот самый вертлявый шутник, который издевался над Дафной. «Хоть так я тебя достал», – подумал Марек. Другого устроили на травяном островке, перевязали разбитую голову и принялись мастерить лубки для рук и ног. Парень был без сознания.
Потом вожак велел остальным собирать все, что годится на дрова, а сам подошел к Мареку и освободил его от кляпа.
– Семя нечистое, сейчас мы очистим от тебя этот благой мир, Благим богом для людей сотворенный. Милосердие божье велико, и ты можешь перед смертью покаяться во грехах, я приму твое смиренное покаяние.
Страшно. Хоть бы сердце не выдержало и разорвалось раньше, чем он начнет гореть… Задержать дыхание и попытаться спровоцировать сердечный приступ? Или, когда они натащат дров, снова применить заклятье трухи? Могут опять заткнуть рот, тогда с заклятьем не получится. А эльфийский незримый щит от огня спасает или нет? Сейчас надо поддержать дискуссию, протянуть время, только не унижаться перед ними, не дождутся…
– Одно из двух, – после тряпки во рту было сухо и горько, язык еле ворочался, – или Благой бог давно уже проклял вас и не хочет иметь с таким дерьмом ничего общего, или на самом деле он ничуть не благой, а какое-нибудь инфернальное исчадие вроде Ррагунгха, побежденного Яром-Вседержителем. Потому что мудрый и милосердный бог не стал бы терпеть то, что вы творите.
– Человеческая природа по определению греховна, и божьи служители не свободны от греха, – неожиданно согласился собеседник, – но мы уповаем на прощение и спасаемся молитвами.
– То есть ваши дела не имеют значения, главное – слова? Очень удобно, лучше не придумаешь!
– Не порочь благую веру, отродье бесовское, – укоризненно произнес предводитель и, приблизив лицо, зрачки против зрачков, речитативом затянул молитву, то повышая, то понижая голос.
От его молитвы Мареку стало совсем плохо. Затошнило, зарябило в глазах, разболелись ушибы и ссадины. Видимо, насчет «резервуара Силы» все чистая правда…
– Люди добрые, что вы собираетесь делать?
Благобожец прервал моление и обернулся.
Зыбкая словесная паутина отпустила Марека, перед глазами прояснилось, и он тоже увидел того, кто задал вопрос: на другой стороне оврага стоял рослый мужчина, похожий на отставного солдата, с мечом на поясе.
– Беса жечь! – азартно крикнул в ответ коренастый парень с ежовой встопорщенной шевелюрой.
– А вы уверены, что дело это законное? Он же, наверное, горожанин или крестьянин королевства нашего, в реестрах записан, документ имеет.
– Благое это дело, богоугодное, – непререкаемым тоном возразил предводитель. – Ступай своей дорогой, служивый.
– А позволите посмотреть на вашего беса поближе? – миролюбиво поинтересовался прохожий. – Сколько лет на свете живу, никогда их, бесов, не видел… На лицо сей индивид отменно страшен, они все такие?
– Разные бывают. А знаешь ли ты, служивый, о том, что Благой бог скорбит о твоей потерянной душе?
– Впервые слышу такие слова… Не станете ругаться, люди добрые, если я к вам перейду? Тогда и о боге вашем послушаю, и беса этого страховидного как следует рассмотрю, чтобы детям и внукам после рассказывать.
– Да как же ты сюда попадешь, когда бес весь мост раскурочил? – спросил предводитель без неприязни, но с досадой: подвернулся случай обратить в свою веру благожелательно настроенного нечестивца, однако овраг не обойдешь и не перескочишь.
– Не беспокойтесь, это для меня не помеха.
Прохожий сделал движение рукой, словно бросил что-то невидимое. В воздухе сверкнула серебристая паутинка, в следующее мгновение развернувшаяся в изящно выгнутый мостик.
– Благ бог, благи дела его, благи слуги его… – опомнившись после короткого ступора, истово забормотал предводитель пинобдийцев.
Прохожий ступил на мостик. Черты его лица изменились и утончились, кожа приобрела оливковый цвет. Плеснули на ветру длинные иссиня-черные волосы. Одежда тоже преобразилась – шелк и бархат ночного неба, местами безлунного, местами тронутого зыбким сиянием, испещренного смоляным узором листвы, – а на лбу появился тонкий мерцающий обруч с овальным сапфиром.
Марек почувствовал, что улыбается чуть ли не до ушей, так что разбитые губы заболели. Обрадовался – не то слово… Внутренне он до некоторой степени уже умер, словно провалился в холодную зловонную яму, из которой не выбраться, но вдруг его поймали за шиворот и рывком вернули в мир живых.
– За иную улыбку не жалко отдать полцарства, – Гилаэртис уже был на этой стороне и смотрел на него с усмешкой. – Позволь полюбопытствовать, что ты делаешь в подобной компании? Да еще в такой наводящей трепет боевой раскраске… Твоим врагам полагалось бы от одного этого зрелища удирать со всех ног, а не привязывать тебя к столбу.
Все слова куда-то отхлынули, и Марек ничего не мог вымолвить в ответ, только улыбался, счастливо и благодарно. Если бы его не удерживали веревки, он бы, наверное, сполз на землю. Зато опомнился предводитель пинобдийцев:
– Изыди! Именем Благого бога заклинаю тебя, нечистый, изыди!
Сухие ветки и обломки досок, которые благобожцы натащили для костра, зашевелились, выпустили кто паучьи ножки, кто короткие когтистые лапы вроде черепашьих или крокодильих, расползлись из кучи и взяли людей в кольцо. Один из пинобдийцев прорвался и пустился бежать, вдогонку за ним кинулась скрипучая, но неожиданно проворная доска о шести лапах. Подпрыгнув, ударила под колени, а когда человек упал, подоспели две шуршащие серые ветви, одна захлестнула ноги, не позволяя вскочить, другая вцепилась в лицо. Парень закричал, брызнула кровь. Остальная древесная нежить, скребя по земле засохшими отростками и поднимая пыль, хороводом закружилась вокруг сбившихся в кучку людей. Гилаэртис наблюдал за развитием событий с отстраненным любопытством, словно и впрямь был случайным прохожим.
Благобожцы, стуча зубами, бормотали молитвы. Один из них обделался. Скромный мальчик сел на землю и разрыдался, закрыв лицо руками. Кошмарное кольцо медленно сжималось, с леденящим сердце перестуком, скрипом и шорохом.
Первая жертва перестала кричать и биться, тогда древесный спрут с окровавленными отростками заковылял к хороводу, его близнец пополз следом. Труп остался лежать в луже крови, лицо и шея растерзаны в клочья.
«Получил по заслугам? Это тебе не девушек унижать и не охотиться вдесятером на одного!»
Марек, впрочем, испытывал сейчас не столько злорадство, сколько ужас. Эйфория прошла. Будь у него развязаны руки, и то было бы спокойней… Неизвестно, сколько еще раз он сможет воспользоваться заклятьем трухи; не исключено, что в запасе даже одного раза не осталось, он ведь не считал. А если все же осталось, жалко тратить последнее заклятье на столб, все равно запястья связаны.
– Господин Гилаэртис, развяжите меня, пожалуйста.
Собственный голос показался Мареку слабым, как звук от скольжения тополиного пуха по тротуару, но эльф услышал.
– И рад бы, да не могу из-за твоих оберегов. Ты не ранен?
– Нет. Побили, но мне к этому не привыкать.
– Тогда потерпи. И кстати, по правилам нашего этикета тебе надлежит обращаться ко мне не «господин Гилаэртис», а «господин мой Гилаэртис». Или просто по имени и на «ты», но до этого ты еще не дорос.
Пинобдийцы вразнобой молились, толку от этого не было.
– За что? – выкрикнул кто-то из них, давясь истерическими всхлипами. – Что мы вам сделали?
– Человеческие вопросы порой ставят меня в тупик. Вы собирались убить моего подданного.
– Да это же курам на смех, чтобы повелитель из-за каждого подданного срывался и устраивал заварушку!
– Почему бы и нет? У меня не так много подданных, чтобы ими разбрасываться.
– Но этот не ваш, он человек, он носит обереги!
– О, теперь уже не бес, а человек? – Гилаэртис рассмеялся, словно услышал удачную остроту. – Как быстро вы поменяли свое мнение… А обереги – это просто игра, чтобы было поинтересней. Правда, Марек?
– Вам нужны от нас деньги, да? – В голосе говорившего билась отчаянная надежда. – Мы заплатим выкуп! Сколько вы хотите?
– Гм… Не «сколько», а жизнь вашего главаря.
– Это бесовское искушение! – крикнул предводитель. – Не слушайте его, братья, молитесь!
На другой стороне оврага появилась девушка. Вышла из-за крайней желтовато-серой стены с неровными краями и направилась к мостику. Стройная, с непокрытой головой и разрумянившимся лицом, в темном платье с широким шнурованным поясом. В первый момент она показалась Мареку очень красивой, а потом он узнал Дафну.
Почему-то узнал не сразу, с задержкой в несколько секунд. Со зрением у него все было в порядке, хотя наверняка схлопотал сотрясение мозга, когда благобожцы били по зубам. Два зуба, кстати, выбили. Дафну он видел отчетливо, но в первое мгновение не понял, что это она: будто бы незнакомая девушка, такая же привлекательная, как Шельн, Макрина или Пиама Флоранса. Она избавилась от своей карнавальной кофты в горошек, в то время как он ожидал увидеть ее в кофте – вероятно, это и стало причиной недолгого обмана зрения.
Крикнуть, чтобы поскорей отсюда уходила? Но вообще-то у повелителя темных эльфов нет повода причинять ей вред… Пока Марек колебался, что будет лучше, девушка решительно ступила на эльфийский серебряный мостик, перебежала на эту сторону. Увидев на земле растерзанный труп, содрогнулась и отвела взгляд.
– Леди Дафна, вас не затруднит освободить Марека? – учтиво обратился к ней Гилаэртис, ничуть не удивленный ее появлением. – Пока он в оберегах, я не могу к нему прикоснуться.
– Да, сейчас, – со страхом покосившись на хоровод, Дафна принялась распутывать узел.
– Лучше разрежьте, – эльф протянул ей кинжал с вороненым клинком.
Избавленный от пут Марек обессиленно уселся на землю, привалился спиной к столбу и начал растирать затекшие запястья. Пальцы едва слушались. Дафна присела рядом.
– Прости, это я его позвала. Я не хотела, чтобы тебя убили. – Она как будто опасалась, что Марек рассердится или обидится.
– Я тоже этого не хотел, так что спасибо. Они меня сжечь собирались. Как тебе удалось с ним связаться?
– Добежала до Камня Призывов и написала ему, что тебя убивают. Так боялась, что он не придет или не успеет… Видимо, где-то рядом есть эльфийский портал.
Внутри хоровода началась драка – страшная, неуклюжая, кровавая свалка обреченных людей. Двое хотели убить предводителя, третий пытался им помешать, самый молодой плакал и молился.
Марек заметил на противоположной стороне Элше, выглядывающую из-за стены, и отрицательно помотал головой. Только ее величества здесь не хватало! Достаточно того, что Дафне приходится смотреть вблизи на это жуткое представление.
Вожака благобожцев все-таки закололи. После этого двое сцепились между собой, а молившийся уселся на землю и спрятал лицо в ладонях. Четвертый, выпрямившись, с ожиданием смотрел на повелителя темных эльфов – условие выполнено! – однако заговорить не смел.
– Мой жезл все еще у них? – шепотом спросила Дафна.
– Да. Подожди… Господин мой Гилаэртис! – в этот раз Марек обратился правильно, в соответствии с сильварийским этикетом. – Они ограбили Дафну и должны вернуть то, что у нее забрали.
Эльф повернулся к пленникам:
– Отдайте украденную вещь.
Ожидавший его решения пинобдиец угодливо закивал, опустился возле убитого на корточки и вытащил из поясной сумки жезл, но в этот момент один из дерущихся сбил своего противника с ног, а после с невнятным выкриком бросился к ренегату и всадил ему нож под ребра.
Жезл покатился по сухой желтоватой земле, поросшей куцыми пучками травы. Его подхватила длинная ветка, выхлестнувшаяся из хоровода. Перебирая ножками-отростками, куст подбежал с трофеем к своему хозяину. Эльф повертел жезл, изучая, потом протянул Дафне. Посмотрев на хоровод, снова взглянул на девушку:
– Рекомендую вам отвернуться.
Кольцо начало сжиматься.
– Вы же обещали! – крикнул кто-то из пинобдийцев.
– Я ничего не обещал, – спокойно возразил Гилаэртис. – Я ведь не говорил, что я вас отпущу.
Деревянная нежить набросилась на людей. Жуткая шевелящаяся куча-мала, крики, хруст, истошный нечеловеческий визг. Запоздало последовав совету эльфа, Дафна отвернулась и закрыла лицо ладонями. Марека тоже пробирала дрожь, хотелось бы ему никогда этого не видеть и не слышать… А с другой стороны, не приди сюда повелитель темных эльфов – и это бы он, Марек, сейчас заходился в животном визге, он прекрасно это понимал.
Наконец все затихло. Просто куча обыкновенных досок и веток, с виду вроде бы не страшная – если не знать, что под ней находится. Наружу просочилось несколько алых ручейков. Марек отвел взгляд.
Остановившись в нескольких шагах от него, Гилаэртис приказал:
– Снимай обереги.
Марек молча расстегнул браслеты – сначала ручные, потом ножные, стянул через голову шнурок с медальоном. Пальцы все еще плохо слушались и вдобавок дрожали. Саднили ободранные костяшки. Подозрение, что сейчас его опять будут бить, тоже не добавляло оптимизма.
Когда он, по требованию эльфа, отшвырнул обереги в сторону, тот смог подойти вплотную, присел напротив, ощупал голову и лицо. Марек не шевелился. Прикосновения были нежные, едва ощутимые, а потом – короткая резкая боль, он дернулся и хрипло вскрикнул.
– Не надо, – испуганно попросила Дафна.
– Я ему трещину в челюсти запечатал, – пояснил Гилаэртис. – Считаете, не стоило?
Девушка пробормотала извинение.
Марек увидел, что Элше, издали похожая на деревенского пацаненка, вышла на мостик и трогает серебряные перила. Ладно, хотя бы искать ее не придется… То ли услышав, то ли почувствовав, что позади кто-то есть, эльф оглянулся через плечо, выпрямился.
Элше подошла и остановилась, не сводя с него глаз.
– Вы хотите забрать Марека с собой? – тихо спросила Дафна.
– Вы же с самого начала понимали, что я именно так и поступлю. В Сильварии он целее будет, а то слишком часто мне приходится его спасать. Я ваш должник и готов доставить вас, куда скажете. Вы скрываетесь от преследования, верно?
– Да, – не было смысла это отрицать. – Только я думала, что теперь я буду вам должна, раз позвала на помощь. У вас ведь есть на этот счет определенные правила?
– Если бы речь шла о человеке – да, но вы сообщили мне о том, что в беду попал темный эльф. Что вы за это хотите? – Гилаэртис подбадривающее улыбнулся. – Только не Марека, его не отдам.
– Нам надо попасть на Грежейские острова. Нам – это мне и моему… – девушка запнулась, – названому младшему брату.
– Это и есть ваш названый брат? – разглядывая щуплое существо с разрисованной мордашкой слишком уж пристально и заинтересованно, даже как будто с нарастающим изумлением, осведомился повелитель темных эльфов.
– Уличный оборванец, прибился к нам в городе, – решил подкрепить легенду Марек. – Дафна хочет взять его с собой.
– Для тебя это, может быть, и уличный оборванец, – произнес Гилаэртис медленно, с явственным сарказмом, – а для меня – ее величество королева Траэмонская.
После наступившей паузы первой опомнилась и заговорила Дафна:
– Господин Гилаэртис, не убивайте королеву. Это вам незачем, честное слово. Элше не хочет быть королевой, мы с ней уедем подальше отсюда, и никто не узнает, кто она такая.
– Я не собираюсь убивать ее величество, – усмехнулся эльф.
– Вы хотите сделать ее заложницей, чтобы получить обратно свою территорию на юге? – девушка испуганно и сердито свела брови. – Не надо. Они все равно не согласятся, я их знаю…
– Опять не угадали. Я женюсь на королеве Элшериер.
– Вы рассчитываете стать консортом вместо графа норг Парлута? – уточнила Элше.
– Не консортом, а полновластным королем этой страны, ваше величество. Тогда я получу и южную территорию, и все остальное.
Шагнув в сторону, Дафна вынула из кармашка на поясе жезл и направила на повелителя темных эльфов.
– Ни с места! Имейте в виду, этой штукой можно убить насмерть. Вы нас выручили, и я не хочу вам угрожать, но вы должны оставить Элшериер в покое! Я знаю, у Старшего народа есть магические клятвы, которые эльфы преступить не могут, если произнесут их вслух. Вы должны дать такую клятву, что не будете приставать к Элше с женитьбой и позволите нам уехать.
– Вы знаете наш язык и сможете определить, верно я произнес текст клятвы или что-то исказил? – эльф смотрел на нее, вопросительно изогнув бровь, в глазах у него плясали холодные насмешливые искры.
– Марек знает.
– Не настолько хорошо, чтобы выступить в роли эксперта по древним клятвам Старшего народа.
Гилаэртис не делал попыток отобрать оружие. Обломки досок и ветки – его страшные слуги – тоже не подавали признаков псевдожизни, но Мареку все равно стало не по себе. Парень изготовился, если что, броситься на эльфа.
– Вы должны оставить Элше в покое! – с нажимом повторила Дафна, у нее на глазах блеснули слезы. – Сколько можно издеваться, сколько раз можно выдавать ее замуж, не спрашивая? Я… – ее голос прервался, – очень благодарна вам, что вы спасли Марека… но ради Элше я вас убью!..
– Дафна, подожди! – шагнув вперед, королева встала между эльфом и готовой разрыдаться подругой. – Почему опять никто не поинтересуется моим мнением, даже ты? Может быть, я согласна, а ты собралась убивать жениха, который мне нравится!
– Но, Элше… – Лицо Дафны беспомощно сморщилось, рука, сжимавшая жезл, слегка дрожала. – Он же хочет тебя заставить… Ты же сама говорила, что не пойдешь больше замуж… Я думала… Тебя же совсем затрахали все эти консорты…
– Кто из нас после этого нахватался словечек от гоблина? Погоди, не убирай жезл. Господин Гилаэртис, я склоняюсь к тому, чтобы принять ваше предложение, но пусть все будет по правилам. Вы получите мою руку и королевскую корону, если выполните три моих желания.
– Ваше величество, я безмерно рад, что вы согласны. Я эльф, поэтому клятвы супружеской верности вы от меня не услышите, но я обещаю вам нежность и уважение. Вы сможете вести такой образ жизни, какой вам понравится, и окружать вас будут те, кого вы сами захотите около себя видеть. Того принуждения, от которого вы до сих пор страдали в королевском дворце, больше не будет. Итак, ваши три желания?
– Первое. Вы не будете мстить Дафне за то, что она попыталась меня от вас защитить, ни сами, ни через других, и не станете разлучать нас.
– Да я и не собирался, – улыбнулся эльф. – Большую часть времени я провожу в Сильварии, а там трудно выжить без товарищей. Я знаю цену дружбе, ваше величество, и очень рад, что у вас есть такой друг, как Дафна. Ей абсолютно ничего не угрожает с моей стороны, ни прямо, ни косвенно. И если ей понадобится защита, она всегда сможет на меня рассчитывать.
– Хорошо, – Элше, похожая на малолетнего заморыша в запыленных обносках, с королевским достоинством кивнула. – Второе. Вы прекратите преследовать Марека и не станете подвергать его инициации.
– Ваше величество, боюсь, если я скажу да, Марека это не обрадует. Принять такое условие – значит раз и навсегда лишить его возможности стать настоящим эльфом. Это будет слишком жестоко, поэтому предлагаю другой вариант: я не стану принуждать Марека к инициации, предоставлю ему свободу выбора. Он отправится в Сильварию, если сам того захочет. У него еще пять лет в запасе, чтобы подумать и принять решение.
– Спасибо, – с облегчением выпалил Марек.
До этого он чувствовал себя так, словно стоял на качелях, и в какую сторону ни качнись – будет плохо, а теперь под ногами наконец-то твердая почва вместо зыбкой доски. Королева снова согласно кивнула.
– Как надумаешь, скажи мне. – Гилаэртис искоса взглянул на Марека. – Или хотя бы намекни, если гордость не позволит сказать напрямую. Но имей в виду, переиграть уже не сможешь, и никто тебя не отпустит домой, пока не пройдешь инициацию до конца.
– Третье условие. Оно труднее, чем два предыдущих. Вы должны отобрать у графа норг Парлута Глаз Бури, пока он не разнес все наше королевство. Видите, что творится в той стороне? Это не обычная непогода.
– Я и сам намеревался это сделать. Все три желания будут выполнены, ваше величество. Дафна, можете убрать жезл. Он все равно не помог бы вам. Сразу, как вы начали угрожать, я наложил на него блокирующее заклятье, и, пока оно не снято, этой штукой никого насмерть не убьешь. Кроме того, мой щит выдержал бы такой удар.
Девушка нахмурилась, закусила губу и направила оружие на камень, лежавший на краю оврага. Ничего не вышло.
– Убедились? – улыбнулся эльф. – Ваши условия я принял добровольно. Сейчас свяжусь со своими, и потом отправимся в город.
Сникшая Дафна отвернулась. Она терпеть не могла попадать в неловкие положения, особенно если в итоге ее высмеивали.
– Не бери в голову, – Марек тронул ее за руку. – Все в порядке.
– Да ладно… – она через силу улыбнулась. – А ты как себя чувствуешь?
– Нормально, только выбитых зубов жалко. Я, когда в школе учился, тоже одному обалдую однажды зубы выбил, но то было за дело, а мне – за просто так.
– Вырастишь себе новые, – хмыкнул Гилаэртис, уже, видимо, успевший мысленно пообщаться с другими сильварийскими чародеями.
– Как? – кисло поинтересовался Марек.
– Потом научу, как. Идемте к порталу.
Эльф взял за руку Элшериер, и они пошли впереди.
– Марек столько о вас рассказывал, я давно мечтала с вами познакомиться…
Эта фраза, произнесенная тонким кокетливым голоском, заставила Марека подивиться: он-то старался, расписывал во всех красках, как ему доставалось в Сильварии и какую роль в этом играл Гилаэртис, а она, выходит, слушала – и мечтала познакомиться! Девчонок порой не поймешь, даже если это не обычная девчонка, а ее величество королева.
Около заросшего розовым бессмертником нагромождения плит, скрывающего вход в катакомбы, маячили люди. Точнее, человек и полугоблин. Судя по тому, как они жмурились от дневного света, из подземелья они выбрались не далее как несколько минут назад.
– Инспектор, дайте кофе! – обрадованно потребовал Мугор, увидев новоприбывших. – А то у меня уже башня плывет, Гилаэртис мерещится, как наяву, с сапфиром на лбу! Тьфу, какая эльфийская жуть… Дайте срочно кофе, без него не очухаюсь.
– Оглоблей тебе по загривку, а не кофе, – желчно пробурчал инспектор. – Навязался, морда гоблинская, на мою голову… Огры собачьи, что все это значит?
– Раймут, предлагаю перемирие. Ты ведь уже понял, что это Глаз Бури? – Эльф указал на вспухшее над горизонтом скопление грозовых облаков.
– Как тут не понять. Гил, за тобой должок, отрицать не собираешься? Я хочу поговорить со своим сыном. Сесть и без помех поговорить – час, два, три… Пока оба не поймем, почему все так сложилось. Больше мне ничего не надо, ни от вашей сильварийской братии, ни вообще в этой жизни. Уважишь мою просьбу?
– Хорошо, поговорите, – согласился повелитель темных эльфов. – Если Энгреан начнет отказываться, за шиворот притащу. Впрочем, теперь он не станет отказываться от разговора с тобой. Времена меняются.
– Энгреан?.. – переспросил Креух.
– Это эльфийское имя твоего Рика. Я скоро вернусь. Раймут, присмотри, чтобы с ними тут ничего не случилось.
Он повернулся и исчез в разбитом лабиринте, синевато-черным шелком блеснули на солнце длинные волосы.
– Это наш новый король, – грустно вздохнув, сообщила Дафна.
– Я выхожу за него замуж, – в голосе Элше энтузиазма было побольше.
Марек уселся на теплую землю, перемешанную с песком. Досталось ему все-таки по-страшному, а теперь можно хоть чуть-чуть отдохнуть.
– Кто тебя так? И чья это кровь? – спросил инспектор, показав на подсохшее красное пятно на том месте, где стоял Лотар, когда ему в горло вонзился нож. – И что значит: Гилаэртис – король?
Марек рассказал, что случилось, сбиваясь и перескакивая с одного на другое. Мугор в это время выяснял отношения с девчонками. Вернее, раз за разом оторопело спрашивал у Элше:
– Так ты, что ли, взаправду королева? Ну, не может ведь такого быть, никак не может…
В конце концов Креух досадливо поморщился, отцепил от пояса фляжку с остатками кофе и сунул ему:
– На, сполосни мозги.
Потом из лабиринта вышел Гилаэртис, и с ним целый отряд эльфов.
– Отправляемся в город. Ваше величество, вам надо умыться, чтобы вас могли узнать. Не беспокойтесь, вы будете под нашей защитой. Марек, тебе тоже не помешает… Хотя, не спорю, твоя боевая раскраска чудо как хороша.
Один из эльфов полил им на руки из фляги. Непонятно, что там было, вода – не вода, но смылось все мгновенно, и на коже остался слабый хвойный аромат.
– Шевалье норг Креух и шевалье норг Ластип, – вытирая шарфом мокрое бледное лицо, заговорила Элшериер, – прошу вас во всем слушаться короля, несмотря ни на какие личные разногласия.
Креух опустился перед ней на колени и склонил голову, а Марек стоял и хлопал глазами: с чего это его так назвали, если он никакой не норг? Инспектор потянул его за штанину и прошептал:
– Преклони колени, как положено.
– А что, я не понял…
– Нам с тобой только что дворянское звание пожаловали!
Растерянно посмотрев на Элше, Марек последовал примеру инспектора.
– А мне? – спросил Мугор, оробевший в присутствии темных эльфов, но своего всегдашнего нахальства не растерявший.
– А тебе – птичье молоко и русалочью икру, – буркнул, поднимаясь, шевалье норг Креух.
– Лучше еще кофе.
– Пошли, – распорядился Гилаэртис. – Марек, голова не кружится?
– Нет. Я в порядке.
– Держи тогда, – эльф протянул ему свой вороненый кинжал. Марек спрятал оружие в потайные ножны.
– Раймут, ты хочешь взять гоблина с собой?
– Он полугоблин, и он со мной, – отрезал инспектор. – Под мою ответственность.
Отряд направился к затерянному среди разбитых каменных стен эльфийскому порталу. Мугор тащился в хвосте и сокрушенно бормотал:
– Ну, не может же всего этого быть! Ерундятина какая-то…

Льготники, сбежавшиеся со всей столицы, уже битый час выманивали Анемподиста из башни. Трезвонили и барабанили в дверь из драконьего дуба, на три засова запертую, заклятьями нерушимыми запечатанную, вопили на разные голоса:
– Ваше высочество, откройте! Безотлагательное дело величайшей государственной важности, срочно требуется ваша подпись!
– У вас рецепты просроченные! – отвечал им консорт. – Не будет вам ничего бесплатного! Идите в участковую поликлинику, переписывайте рецепты на текущий месяц, и тогда, ежели будет поступление, вас отоварят!
О том, что на самом деле никакого поступления не предвидится, он им не говорил. Эта информация не для разглашения.
– Ваше высочество, в городе начались массовые беспорядки! Королевство в опасности! Вас ожидают советники и маги для экстренной консультации!
– Для обеспечения льготников бесплатными лекарствами в будущем квартале выделены из государственного бюджета достаточные средства! – отшивал их граф норг Парлут.
Просители докучливые не уходили, все еще на что-то надеялись. Взывали к совести и к чести, колотили в дверь. Уж скорее бы их стало поменьше…
Погода стояла премерзкая: хлестал дождь с градом, ветер гремел на окрестных крышах оторванными листами жести, окружавшие графскую башню кусты сирени гнулись и колыхались, как водоросли в быстрой воде. Осаждающие кутались в плащи, прикрывали чем попало головы от ледяных градин. Иные пришли с зонтами, и теперь ураганные порывы ветра гоняли вырванные из рук зонты, как обрезки цветной бумаги. Один, пурпурный с желтым орнаментом, застрял в растрепанной кроне дерева и отчаянно бился там, как большая экзотическая бабочка. Другой, в бело-розовую полоску, зашвырнуло на крышу особняка на другой стороне улицы. Тучи нависали низко, словно гигантский дракон накрыл весь город своим необъятным сизым брюхом.
Незваные гости не угомонились, притащили раздвижную лестницу и приставили к балкону, на котором стоял консорт. Его до сих пор не задела ни одна градина, ни одна капля не упала ему на лицо, ни одно дуновение не пошевелило его тяжелую парадную мантию, ведь это он был хозяином разыгравшегося ненастья.
Камни на браслете мерцали холодно и царственно. Бриллианты – лучшие друзья. Пускай это не бриллианты, а древние магические самоцветы, чьи названия консорту не ведомы, все равно отменно удружили. Благодаря Глазу Бури ему удалось сбежать от тех, у кого возникли вопросы после предательских речей королевы Траэмонской.
Полезли двое: верховный маг Архицельс с жезлом в зубах – старый, да прыткий, и за ним поджарый гвардейский капитан. Остальные держали лестницу. Как и следовало ожидать, не удержали: ветрище с ног валит, и вдобавок заклятья крепкие оберегают консортову башню от вторжения. Смельчаки сверзились на головы прочим злоумышленникам, лестница загремела по мостовой.
– Минздрав вас предупреждал! – злорадно крикнул сверху Анемподист.
Все его предали, но в эту башню никто не прорвется. Она была на крайний случай – с разнообразной магической защитой, какую только можно измыслить, с припасами на пять лет. Вот и настал тот самый случай, такой крайний, что дальше некуда. Хорошо, что граф норг Парлут проявил похвальную предусмотрительность, хотя, бывало, сам над собой посмеивался. Пусть-ка попробуют его отсюда выкурить!
А вот еще целая делегация выворачивает из боковой улочки… Это что же: несмотря на его оздоровительную реформу, больных в Королевстве Траэмонском становится не меньше, а больше? Странный, однако, результат, непредвиденный.
Новоприбывшие потеснили тех, кто торчал около башни с самого начала.
– Дорогу королеве!
Нашлась, негодяйка. И Дафна здесь. И та злая прелестница, которая нанесла консорту незаслуженную обиду, когда он проявил к ней сердечное расположение. Последняя была одета, как парень, и выглядела так, будто в последнее время не приличествующими благонравной молодой особе вещами занималась, а дралась по кабакам и получила там хорошую трепку. Впрочем, девицы сейчас не те, что в былую пору, одна нашумевшая история с Сотрапезниками чего стоит! Все замешанные барышни происходят из почтенных семейств, а вытворяли такое, что ни в какие ворота… Срамота и скандал.
– Граф норг Парлут, – заговорила, напрягая слабый голосок, Элшериер, закутанная в длинный плащ цвета незабудок, – я требую, чтобы вы немедленно отдали Глаз Бури и корону консорта! С институтом консортов отныне покончено. Я с вами развожусь и выхожу замуж.
Промокшие до нитки королевские советники, маги, офицеры и придворные чиновники зароптали. Парлут заметил, что ни дождь, ни град, ни порывы ветра больше их не терзают. Буря продолжалась, но площадку перед башней как будто накрыли незримым куполом. Магия, настолько мощная, что может поспорить с непогодой, насылаемой Глазом Бури? Неужели среди мятежных горожан, сопровождающих королеву, нашелся чародей, который сильнее Архицельса? И смотри-ка ты, все они рассчитывают попасть на прием, еще и права качают, как на митинге!
– Идите по домам! – крикнул консорт. – Нету больше талонов, их всего десять штук было! Приходите в следующий понедельник, занимайте очередь с шести утра – кто успеет, тех оталоним!
Придворные начали совещаться и спрашивать друг у друга, что значит «понедельник».
– Это такой день, когда надо прийти к шести утра, и тогда, может быть, что-нибудь получите, – смилостивившись, просветил их Анемподист.
А после изумленно вытаращил глаза: вместо горожан – целая толпа эльфов, откуда только взялись, и рядом с королевой стоит Гилаэртис! Остальные тоже удивились, подались в разные стороны, не выходя, впрочем, за пределы защищенного от беснующейся стихии участка пространства.
– Парлут, отдайте Глаз Бури! – потребовал повелитель сильварийцев. – Вы уже достаточно натворили.
– Не получите! – консорт сделал оскорбительный для собеседника жест, распространенный в чужом мире, который находится по ту сторону снов. – Не будет вам без рецептов на текущий месяц ни бесплатного Глаза Бури, ни пиразидола, ни винпацетина, ни пирацетама!
– Если отдадите браслет по-хорошему, взамен я гарантирую вам жизнь в довольстве под домашним арестом. Но если мне придется применить силу, это будет весьма неприятно и болезненно. У вас пока еще есть выбор.
Консорт невольно поежился, пусть и знал, что вломиться к нему в башню не так-то просто. Практически невозможно. Ни стихии, ни чары, ни арбалетные болты его здесь не достанут.
– Пожалейте дядю, он же себя не помнит, – подавленно попросила Дафна, стоявшая по другую сторону от королевы.
– А он моих родителей пожалел? – спросила третья подружка, похожая на эльфийку, неприязненно сверкнув на консорта аметистовыми глазищами.
Гилаэртис взял ее за плечо и что-то произнес, успокаивающе и властно. В душе у Парлута заныла застарелая обида.
– Ежели вы, господин Гилаэртис, тоже добиваетесь расположения сей невоспитанной девицы, то знайте, что не понимает она ни слов учтивых, ни манер обходительных! Я уж обжегся, когда сам за ней грешным делом приударил. Выпороть надобно грубиянку, дабы научить уму-разуму!
– Возможно, в этом вопросе вы не так уж и не правы, но все-таки отдайте Глаз Бури, это в ваших интересах.
Консорт повторил неприличный жест, а девица, аж побледневшая от злости, снова негромко огрызнулась.
– Марек, не надо, – перебила Дафна, потянув ее за рукав. Ее?..
– Марек? – переспросил потрясенный до глубины души консорт. – Какой еще Марек?.. Откуда?.. Так это – Марек?! Ты же сказала, что рассталась с ним, согласилась расторгнуть помолвку, а сама у себя в покоях его прятала?! Под видом девицы… Родного дядю ввела в искусительное заблуждение премерзкое! Ты мое доверие обманула, пошла против моей воли? Ты мне больше не племянница, и ни гроша я тебе не дам, живи на улице! Будешь знать, как идти против моей воли…
– Ваше высочество, со своими семейными делами вы разберетесь потом, а сейчас, ради всех богов, остановите эту огрову бурю! – невежливо перебил Фраклес, оратор Палаты Честных Граждан, из-за вздорного и воинственного нрава наживший немало врагов, которые вовсю против него интриговали, но выпихнуть его из Палаты никак не могли. – Мы готовы выслушать ваши условия и все обсудить, но если это безобразие не прекратится, убытки будут невероятные, и тогда вам придется возмещать жителям столицы колоссальный ущерб!
– Какие убытки, если мы все вместе переживаем трудности? Расходитесь по домам, и нечего тут про потребительскую корзину… Что, еще какие-то непонятки?! Еще узнаете, как идти против моей воли…
– Ваше высочество, опомнитесь! – рявкнул Фраклес, мокрый и краснорожий, как искупавшийся в канале пьяный матрос.
Анемподиста распирала обида, такая же безмерная, как бушующий вокруг ливень. На обманщицу и предательницу Дафну, на Марека, оказавшегося не девицей, на безответственную королеву, на Гилаэртиса, покусившегося на авторитет законного правителя Королевства Траэмонского, на оборзевшего правозащитника Фраклеса, на скопившихся у подножия башни назойливых льготников. Все против него.
– Раз вы так, тогда я тоже так… – пробормотал он, вскинув к ненастным небесам окольцованную магическим браслетом руку. – Да грянет буря Черного камня!
Все, что находилось за пределами магического купола, потемнело и размазалось, вой ветра перешел в низкий рев. Мимо промчалось по воздуху вырванное с корнями дерево, похожее на тварь из подводных глубин.
– Ой, мамочки, – пробормотал Мугор, забившийся в толпу сановников, подальше от сильварийцев. – Мать моя Зейхлур…
– Заберите у него Глаз Бури! – попросила королева, обращаясь к Гилаэртису. Она дрожала и куталась в незабудковый плащ, глаза стали круглыми от страха.
– Заберу. Слабое место его обороны – деревянная дверь, но для того чтобы до нее добраться, нужно распутать паутину заклятий. Думаю, на это уйдет еще с полчаса.
– И тогда вы сможете все это прекратить?
– Нет, ваше величество, – на лице эльфа появилась странная усмешка. – Неужели вы сами не знаете, что остановить бурю Черного камня способна только Госпожа Стихий? Я обещал вам отнять у консорта браслет, и ваше желание будет выполнено. Дальнейшее зависит не от меня.
– Тогда где искать эту Госпожу Стихий? – Элше, чуть не плача, стиснула бледные пальцы. – Или как ее сюда позвать? Что нам теперь делать?
– Да, хороший у вас был учитель… – Гилаэртис перевел взгляд на старика в запачканной мантии с вышитыми звездами и выгнул бровь. – Господин Архицельс, ваши комментарии?
– Господин Гилаэртис, о том ли сейчас речь? – ответил Архицельс с ощутимым оттенком замешательства. – Лучше распутайте поскорее охранные заклятия и откройте дверь, раз уж вы можете это сделать!
– Я-то распутаю и открою, но позвольте выразить вам свое восхищение. Учить так, чтобы не научить даже самому элементарному, – для этого, верно, нужен особый талант, – и прежде, чем старик в мантии успел что-нибудь сказать в свое оправдание, повелитель темных эльфов обратился к Элше: – Ваше величество, Госпожа Стихий – это вы. Вопрос в том, где найти венец, который дает королеве Траэмонской власть над природными катаклизмами. Если вы его наденете, вы сможете усмирить бурю.
– Венец Госпожи Стихий? – выпалила Дафна. – Он есть, да, он хранится в королевской сокровищнице во дворце. Только туда сейчас не добраться…
– Мы доберемся, – сказал один из эльфов, вопросительно посмотрев на Гилаэртиса.
– Тогда берите Элшериер – и во дворец. Марека и Дафну тоже захватите с собой.
– Как я смогу с помощью венца остановить бурю? – испуганно поинтересовалась королева. – Госпожа Стихий – это один из моих официальных титулов, но больше я ничего об этом не знаю…
– Спасибо вашему верховному магу, – хмыкнул Гилаэртис, снова одарив ироническим взглядом Архицельса. – На подробные объяснения сейчас нет времени. Главное, наденьте венец, и он сам подскажет вам, что делать дальше.
– Идем! – Эльф с тигровой черно-рыжей шевелюрой взял Марека за руку и потащил вперед, в бушующую муть.
Марек ожидал, что сейчас в лицо хлестанет ледяными струями с градом, но ничего такого не случилось. Их маленький отряд находился под защитой собственного магического купола, который двигался вместе с ними. Единственное, от чего не было спасения, – это бурлящие потоки, затопившие тротуары, где по щиколотку, а где и по колено.
Один из сильварийцев подхватил и без лишних слов забросил к себе на плечо королеву, другой так же поступил с Дафной. Марека схватили за ворот куртки, игнорируя протесты. Ладно хоть не на плечо… Потом он перестал выражать несогласие. Местами течение так и норовило сбить с ног, и если бы не страховка – может, и не удержался бы. Обидно, что он слабее этих парней из чаролесья, но не будь их рядом, неизвестно, что бы с ним стало посреди остервенелой круговерти воды, ветра и летающих по улицам предметов.
Портал находился на задворках чайной из красного кирпича. Из крайнего оконного проема до половины торчал стол. Его там заклинило, и под порывами ветра он содрогался, словно живое существо, а его скрип напоминал стоны раненой собаки. Возле крыльца что-то белело сквозь завихрения мутной воды. Похоже, туда прибило течением утопленника.
Марек подумал о своих родителях: они же, наверное, пошли на праздник! Удастся им спастись или нет? Он был по отношению к ним не прав, судил о них глупо и поверхностно. Если они останутся живы, теперь все будет иначе, независимо от того, примет он предложение Гилаэртиса или нет. Лишь бы они остались живы.
Портал, через который они вышли, оказался скульптурой на берегу пруда в королевском парке. Пруд бурлил, как миниатюрное штормовое море, в воздухе носились вихри листьев и обломки веток, только статуи не принимали участия в общем безумии, хотя иные из них попадали с пьедесталов и валялись среди пляшущей травы.
Во дворце мотались и хлопали оконные рамы с разбитыми стеклами, на террасе грохотали, перекатываясь, большие серебряные вазы. В коридорах бесновались сквозняки. Марек решил, что теперь остался сущий пустяк – добежать до королевской сокровищницы, взять венец, и все в порядке, но тут наперерез их отряду выскочили еще какие-то эльфы. Мгновением позже он понял, что это роэндолцы – враги сильварийцев.
В коридоре завязался бой с применением магии. Марек порывался встать рядом с остальными, но его без церемоний отпихнули в тыл, к девчонкам: мол, сиди и не высовывайся, пока тебя защищают. От унижения он готов был провалиться сквозь нарядный мраморный пол и не сразу разобрал, что пытается сказать ему Дафна.

Самое веселое началось после того, как Гил снес-таки входные заклятья и приказал двери из драконьего дуба открыться.
Догадываясь, что добром это не кончится, Креух заранее выставил щит. Эльфы и верховный маг, само собой, тоже заслонились призрачными щитами, и то, что брызнуло из дверного проема, не смогло им повредить, зато прочей публике досталось.
– Мугор, сюда! – позвал инспектор. – Живо сюда, и держись у меня за спиной!
У него был кое-какой опыт в этой области – прикрывать сразу двоих, и себя, и застрахованного клиента, сохраняя в то же время маневренность и боеспособность.
На свое счастье, незадачливый полугоблин понял с первого раза. Посообразительней иных клиентов оказался. Можно надеяться, выживет. Казалось бы, что стоило Гилу услать его отсюда, от греха подальше, заодно с Дафной и Мареком? Но чтобы эльф пожалел гоблина – такого не бывает.
Первым же ударом высокопоставленных господ, пришедших увещевать ополоумевшего правителя, ровно выкосило. Эльфы даже не попытались их защитить, хотя, наверное, могли бы. Правильно, им же потом меньше мороки, если собираются учинить государственный переворот… Один из сановников с перепугу выскочил за пределы незримого купола, и его сразу швырнуло о стенку, поволокло по улице, как тряпичную куклу.
– Без рецептов на этот месяц не получите бесплатно ни ибупрофена, ни аминазина, ни циннаризина, ни диклоксациллина! – завопил с балкона консорт.
Креух машинально сотворил оберегающий знак. Огры знают, что он там выкрикивает – названия диковинных лекарств, какие готовят аптекари в чужом мире по ту сторону снов, как утверждает Дафна, или имена злых демонов.
– Инспектор, а теперь чего? – послышался из-за спины дрожащий голос Мугора.
– Теперь держись позади меня, как приклеенный, и ни шагу в сторону, как бы ты ни перетрусил – тогда, возможно, уцелеешь. Эта башня сейчас начнет всякой хренью в нас лупить.

Пыльные темные коридорчики. Лучи фонарей выхватывают лохмотья паутины, кирпичную кладку, старомодный башмак с потускневшей пряжкой (кто-то потерял, спасаясь бегством), кучки костей, то ли куриных, то ли крысиных. Местами потолок нависает так низко, что приходится пригибаться. Иногда из-за стен доносятся голоса, а то и звуки сражения: королевский дворец превратился в арену боевых действий между светлыми и темными эльфами.
Они бы застряли надолго, если бы не Дафна с ее знанием здешних потайных коммуникаций. Дойти до покоев Элшериер в открытую им бы не позволили.
– Сейчас опять надо наружу. Вход в секретный коридор – после поворота налево, за гобеленом с играющими дриадами.
Проскочить незаметно не удалось. Хорошо, успели из-под лестницы выбраться – и, откуда ни возьмись, роэндолцы. На них можно нарваться на каждом углу, сколько же их тут? Сильварийцы вступили в бой. Их было всего четверо, остальные отбились от своих подопечных на предыдущих этапах: каждый раз, когда выходили наружу и сталкивались с врагами, кто-нибудь задерживался, чтобы прикрыть дальнейшее продвижение королевского отряда.
– Скорее, – тяжело дыша, позвала Дафна. – Мы уже близко!
Ход, начинавшийся за гобеленом с дриадами, заканчивался в зале с громадными позолоченными щитами на стенах. Один из щитов выполнял роль потайной двери.
За разбитыми окнами бушевала буря, шторы хлопали на ветру, как мокрые изодранные паруса. По полу скользили опрокинутые стулья и жардиньерки, одна такая штуковина ударила Марека по щиколотке, а Элше свалило с ног порывом ветра. Кое-как, вдоль стены, добрались до входной арки.
Широкий, как улица, коридор из розового камня. На полу трупы людей и эльфов, живых не видно. Марек вытащил кинжал Гилаэртиса. Они добрались до цели втроем, растеряв по дороге всю свою охрану. В случае чего, защищать девочек должен будет он.
Ему было страшно. Не так, как у столба на Песчаных Мельницах, но все равно страшно. Чтобы Элше и Дафна этого не заметили, он оскалил зубы в свирепой, как ему казалось, ухмылке.
Рванувшись вперед, Дафна распахнула дверь и заглянула в королевскую опочивальню. Марек, основательно избитый и ослабевший, не успел ее удержать.
– Там тоже одни мертвые, – сообщила девушка, оглянувшись. – Ужас какой…
Несколько трупов. Судя по одежде и украшениям, это скорее роэндолцы, чем эльфы Гилаэртиса.
Когда все трое вошли в опочивальню и остановились перед металлической дверцей, украшенной зашлифованными самоцветами, позади прозвучал хорошо знакомый Мареку голос:
– Это я их убила.
Шельн Лунная Мгла. Откуда она тут взялась? На ней были узкие штаны из лоснящейся черной кожи и белая атласная туника, подпоясанная газовым шарфом.
– Они ждали вас в засаде, – Шельн сделала шаг вперед, и Марек, непонятно почему, насторожился, хотя до сих пор она всегда его выручала. – Предлагаю сделку: я посторожу, чтобы вам не помешали, а вы взамен отдадите мне кое-что из сокровищницы.
Элше растерянно и недовольно нахмурилась, а Дафна дипломатично поинтересовалась:
– Что вы хотите?
– Безделицу. Я слышала, там давно уже стоит никому не нужная коробка с желудями, вот ее-то мне и отдайте. По рукам, ваше величество?
– Хорошо, – согласилась Элшериер.
Легендарная королевская сокровищница Марека разочаровала. Кладовка и есть кладовка, ничего особенного. Выдвинув из угла скамеечку, Дафна сняла с верхней полки стеклянную шкатулку с венцом Госпожи Стихий, вручила Элше, потом достала упомянутую Шельн коробку.
– Поскорее надевайте венец и остановите это погодное непотребство, а желуди дайте мне, – деловито потребовала из-за порога Шельн.
Королева с опаской рассматривала сквозь стеклянные стенки содержимое шкатулки.
– Я бы на вашем месте поторопилась, – добавила советчица. – В любой момент могут нагрянуть эльфы. Имейте в виду, в венце Госпожи Стихий вы будете неуязвимы. И давайте сюда, наконец, мои желуди!
– Эл, сделай что-нибудь, раз можешь, – попросил Марек, опять вспомнив о своих родителях. – То есть, ваше величество, извините. Там же такое творится…
Как только девочки вышли из сокровищницы, Шельн, невежливо выхватив у Дафны из рук коробку, вывалила содержимое на королевское ложе и принялась перебирать, позабыв обо всем на свете.
Элше поставила шкатулку на туалетный столик. Отомкнула замочки, осторожно вынула серебристый, с сияющими голубыми камнями, венец. Напряженно нахмурилась, словно ожидая чего-то необычного, потом собралась с духом и водрузила его себе на голову.
Еще мгновение – и она начала таять, расплываться, как сахар в горячей воде, за несколько секунд превратилась в мерцающий серебристый туман, который закрутился смерчем высотой в человеческий рост, сделал неуверенный круг по комнате и выплыл в коридор.
– Что  с ней стало? – охрипшим от потрясения голосом спросила Дафна. – И куда она… пошла?
– Наверное, искать выход, – рассеянно отозвалась Шельн, увлеченная своим занятием. – В этой комнате окна заговоренные, не разобьешь, а королеве надо выйти наружу, чтобы навести порядок с погодой. Не беспокойся, она, когда пожелает, снова примет человеческий облик. И выглядеть будет, я думаю, получше прежнего. По сохранившимся свидетельствам, это полезная для здоровья процедура.
Лунная Мгла казалась счастливой, словно получила, наконец, тот самый желудь, который можно загнать за бешеные деньги знакомому коллекционеру. Впрочем, теперь, зная, кто она такая, Марек подозревал, что пресловутый желудь нужен ей не для продажи. Можно положить его в витрину под стекло, снабдив этикеткой с пояснениями, а можно закопать в землю в укромном месте и ждать, когда из него вырастет дерево ифлайгри.
– Смотри! – вскрикнул Дафна, показывая на окно.
Марек оглянулся. Там сияло чайным светом ясное предзакатное небо. Мокрый парк выглядел, как после нашествия орды диких троллей, но сумасшедшая круговерть прекратилась. Дальше растекался серебристый туман, он постепенно теснил грозовой фронт, уже выступили из черно-сизой хмари побитые бурей здания: белокаменный храм Яра-Вседержителя, Оружейный музей с обглоданной черепичной крышей, оставшееся без своего знаменитого шпиля Казначейство.
– Медленно работает, – заметила Шельн, так и лучившаяся удовлетворением (нашла, что искала, кто бы сомневался). – Ну да за дебютный выход девочку грех критиковать.

Весь нижний этаж башни представлял собой сплошную ловушку. Вернее, конгломерат ловушек, одна другой пакостнее: здесь и «волосы утопленницы», и «каменная пасть», и «бешеные звезды», и банальная «трясуха», и примитивный, но гадкий «липняк», и еще всякие гостинцы. Два человека погибло на месте, у одного придворного советника в мгновение ока усохли руки, а на голове проросли птичьи перья. Больше всего повезло тем, кого просто поймало и обездвижило – потом, когда все закончится, подчиненные Архицельсу маги уж как-нибудь их вызволят. Остальные представители государственной власти, успевшие ввалиться в помещение следом за эльфами, выбрались наружу и стали жертвами урагана. Один Мугор не пострадал, потому что держался рядом с Раймутом Креухом, как ему было велено.
Парни Гилаэртиса свое дело знали. Креух с Архицельсом тоже не были желторотыми новичками и на время этого предприятия признали старшинство повелителя темных эльфов. Очистив достаточно быстро первый этаж, сильварийцы по узкой металлической лестнице двинулись наверх. Или, правильнее сказать, попытались двинуться – да и попятились от нее всей толпой, с болезненными гримасами на точеных эльфийских физиономиях.
Лестница в башне Парлута оказалась из того же магического сплава, из которого изготавливают обереги для клиентов «Ювентраэмонстраха». Стало быть, подняться по ней смогут только люди – инспектор и хромающий на обе ноги Архицельс.
– Парни, не трогайте моего гоблина, – попросил Креух распаленных, но не способных одолеть преграду союзников. – Он никому не мешает, пусть живет.
Гилаэртис пожал плечами – без одобрения, но и без насмешки, эльфы, знаете ли, привыкли уважать чужие странности и причуды, – после чего отвернулся и встал на пороге. Колдует?.. А инспектор с верховным магом пошли наверх. Не дошли. Огрова лестница вздыбилась, норовисто выгнулась, затряслась, будто заходясь в беззвучном хохоте, и оба скатились обратно. Прямо под ноги эльфам, что вдвойне унизительно. Креух, привычно сгруппировавшийся, отделался пустяковыми ушибами, помог подняться старому магу, а потом оглянулся на шум – и шарахнулся от той жути, что лезла с улицы в дверной проем.
Выдранные ураганом деревья, мокрые столбы из цельных бревен, мясницкие топоры с ожившими топорищами… Засмотревшись на это кошмарное представление, Раймут не сразу увидел самое главное: небо снаружи предзакатно-голубое, а мостовая хоть и залита водой, но похожа теперь на спокойное озеро, а не на бурную речку.
– Здесь только что прошла Госпожа Стихий, – ощупывая ушибленный бок, торжественно произнес Архицельс. – Надо забрать у Парлута браслет, а то, если он додумается снова призвать бурю Черного камня, все начнется сызнова, и это сражение будет продолжаться бесконечно.
– Кто же, интересно, дал ему Глаз Бури? – вскользь поинтересовался Гилаэртис безукоризненно учтивым тоном.
– На тот момент он считался вменяемым легитимным правителем, – сухо отозвался придворный маг. Призванная эльфом деревянная нежить образовала посреди зала пирамиду с топорами на верхушке и начала долбить в потолок. Грохот, содрогание всего помещения, на голову сыплются куски штукатурки. Острый, с примесью звериного духа, запах сырой древесины.
Скоро появилась дыра, достаточная, чтобы пролезть человеку. Гилаэртис исчез в ней первым, следом пошли его парни. Креух тоже полез, хоть и пришлось сделать над собой усилие: прикасаться к этой дряни, к псевдоживому дереву! А ну как защемит или кусанет… Заныли старые шрамы на ляжках, на заднице и на руках, полученные в Сильварии во время страховых выездов. Умом он понимал, что незачем сейчас Гилу полезного союзника гробить, а тело, которому не раз доставалось от похожей пакости, болело и беззвучно протестовало.
Напоследок он бросил Мугору:
– За мной не ходи. Лучше на солнышке погрейся.
Тот и рад был убраться подальше от эльфов.
Последним начал карабкаться, с болезненным кряхтением, Архицельс: не мог же он пропустить самое главное.
Второй этаж встретил их так же, как первый, – сплошные ловушки, но, что порадовало, ничего непредсказуемого. Зато на третий, где, собственно, и укрылся консорт, вела отсюда деревянная лестница, и эльфы с ней в два счета договорились.
Полукруглая комната, обставленная, как кабинет. Дубовый стол с медной окантовкой. Респектабельное кожаное кресло. Изжелта-белый, как второсортная газетная бумага, Анемподист норг Парлут стоял возле стола. Он до последнего момента не верил, что его здесь достанут.
Эльфы по большей части рассредоточились, уничтожая оставшиеся ловушки, и Креух ворвался в кабинет следом за Гилом.
Гибкий рыжеволосый сильвариец с бронзовой кожей подскочил к консорту и захватом сдавил ему шею, а Гилаэртис схватил своего противника за руку и сорвал браслет с четырьмя овальными камнями. Парлут издал пронзительный вопль.
Остановившийся у порога инспектор решил, что это он от расстройства – огру же понятно, что к власти его теперь на пушечный выстрел не подпустят, – но низложенный консорт, еще сильнее побледнев и мучительно скривившись, выдавил:
– Боги милостивые, вы мне руку сломали или вывихнули… Зачем же так дергать, я бы сам отдал… Мне нужна помощь лекаря!
– Попроси о помощи кого-нибудь из тех, кого ты сегодня оставил без крыши над головой, – холодно бросил Гилаэртис, рассматривая Глаз Бури.
– Нет-нет, со мной так не надо… – пролепетал Парлут. – Есть никому не нужные старики, но я не такой, мне полагается пенсия в размере семидесяти процентов от заработной платы! Нельзя равнять меня с ними, я не такой…
«Опять несет ахинею, позаимствованную из чужих снов», – подумал Креух.
Он испытывал странное неловкое чувство: как будто ему вдруг стало стыдно перед повелителем темных эльфов за свою расу.

– Выбираемся из этого гадючьего гнезда? – жизнерадостно предложила Шельн. – Могу составить компанию до выхода.
– Я должен узнать, что с моими родителями, – Марек взглянул на Дафну. – Если хочешь, пойдем со мной.
– Пойдем.
Ей тоже хотелось убедиться, что с ними все в порядке, а если окажется, что нет, – помочь, насколько получится. Неизвестно только, где искать родителей Марека, они же наверняка пошли на праздник и приемную дочку с собой взяли… Но буря Черного камня началась не сразу, вначале дядя Анемподист устроил обычное ненастье с ливнем, градом и ветром. Если семья Ластипов успела найти убежище – все трое уцелели, и жертв наверняка не так много, как могло быть, если бы буря Черного камня разразилась внезапно, как гром среди ясного неба.
Дафна изложила все эти соображения вслух, чтобы успокоиться самой и хоть немножко успокоить Марека – встревоженного, осунувшегося, с запекшейся кровью на разбитых губах и длинной ссадиной на скуле. Он кивнул, хотя по глазам видно: ничуть его эти доводы не утешили.
– Тогда чего мы ждем? – добавила Дафна. – Идемте скорее.
Еще причина, почему ей не хотелось здесь задерживаться: непонятно, заметил ли Марек, но у двух мертвых эльфов, лежащих возле двери, на шеях раны, словно от укусов. Как будто они стали жертвами упыря из числа тех, что способны охотиться даже днем. Возможно, кровосос до сих пор бродит где-то поблизости. Уж если он сумел справиться с эльфами… Да, но ведь Шельн сказала, что это она убила роэндолцев, поджидавших в опочивальне королеву! Вывод напрашивался интересный, однако обдумать все это как следует Дафна не успела.
Один из тех залов, где стоят вдоль стен гипсовые и мраморные изваяния, подаренные траэмонской короне после очередного состязания скульпторов. Легендарные воины, обнаженные дриады и водяницы, аллегорические женщины, покровительствующие благодарным дарованиям меценаты в парадных одеждах. В таких залах, загроможденных статуями, за которыми можно спрятаться, фрейлины и служанки нередко назначают свидания своим кавалерам, а совсем недавно кто-то из придворных укрывался здесь от урагана, помещение без окон идеально подходило для этой цели.
Сейчас все уже разошлись – кроме Довмонта норг Рофенси, который, по всей вероятности, опасался нарваться на темных эльфов и поэтому не спешил покидать убежище. С ним были, как обычно, тролли-телохранители. Если бы в зале появились сильварийцы, все эта компания так и сидела бы, затаившись, в дальнем неосвещенном углу, кто же захочет неприятностей на свою шею! Но вместо опасных эльфов появился всего-навсего Марек с двумя девушками – как тут не воспользоваться ситуацией?
– Ластип! – Довмонт заступил им дорогу.
В неярком голубоватом свете магических шаров, свисающих на цепочках с потолка, бледная кожа графа приобрела землистый оттенок, а закрывающая изуродованный лоб повязка, затканная золотым шитьем, придавала ему сходство со старой ведьмой, страдающей мигренью. В первый момент Дафна даже почувствовала жалость, тем более что пахло от Довмонта, как от куска протухшего мяса. Ее передернуло при мысли о том, что без пяти минут муж ее лучшей подруги может с кем-то обойтись настолько бесчеловечно, с такой изощренной жестокостью… Жалость пошла на убыль, стоило Довмонту заговорить:
– Вшивое отродье гулящей прачки, тебя-то кто пустил во дворец?
– А твое какое дело, отродье гулящей бабушки? – ощетинился Марек. – Ты уже прибрался в своем подвале?
– Ты еще и вор, ты украл из чужого дома рубашку и шляпу! Узнаешь, где твое место… – Оглянувшись на троллей, Рофенси прошипел: – Научите эту мещанскую мразь, как отребье должно разговаривать с господами!
– Граф, перестаньте! – потребовала Дафна. – Нашли время и место для ссоры.
– А твое место на кухне, с девками-замарашками, – процедил Довмонт. – Твой дядюшка оказался рехнувшимся преступником, а без него ты ничто – половая тряпка, ноги вытереть и выбросить!
Ошеломленная оскорблением, Дафна не могла произнести ни слова, только беспомощно моргала. Чего она никогда не умела, так это скандалить, ни с женщинами, ни с мужчинами.
– Сам ты вонючая тряпка! – прозвенел голос Марека, от злости окрепший. – Как раз тебя-то из Сильварии выкинули, как никому не нужную дрянь!
– Отребье! – сказал, словно выплюнул, Довмонт.
Его тролли двинулись на хозяйского обидчика. Шельн издала низкий рычащий возглас, и те остановились, с растерянными гримасами на складчатых иззелена-серых физиономиях.
Лунная Мгла произнесла что-то еще, все тем же рычащим гортанным голосом. Не на человеческом языке. Наверное, на тролльем.
Оба отвесили ей поклоны, неожиданно низкие для таких массивных туш, и отступили в сторону, словно происходящее их не касалось.
– Довмонт, если у тебя имеются к Мареку претензии, деритесь с ним на поединке, – лениво протянула Шельн. – По-моему, повод есть, вы друг друга оскорбили. Ребята, заберите у него меч, пусть это будет дуэль на равных. На ножах.
Тролли, не мешкая, выполнили ее распоряжение.
– Да вы что, спятили? – взбешенно поинтересовался обезоруженный Довмонт. – Забыли, кто вам жалованье платит?
– Ваше сиятельство, вы – наш наниматель, а она – Высокая Госпожа, – возразил один из чешуйчатых громил.
– Это ты, сучонок, забыл, кто я такая, – сладко и ненавидяще улыбнулась Шельн. – Как же ты достал меня в Сильварии, эльфийский поганец! Ты даже Гила достал, за это тебе честь и хвала, но за то, что ты достал меня , ты поплатишься.
– Что вы себе позволяете, я же ваш клиент! – голос графа дрогнул. – Я застрахован в «Ювентраэмонстрахе»…
– Очень может быть, но я там уже не работаю.
– Понял? – ощерился Марек, вынимая из ножен эльфийский кинжал с вороненым лезвием.
– Ты не дворянин, чтобы драться со мной, – с отвращением процедил Рофенси, тем не менее положив руку на богато украшенную рукоятку своего кинжала.
– Теперь уже дворянин.
– Каким образом? – скривился граф, решив, что его дурачат.
– Властью ее величества!
Видимо, это была та самая подлость, которой Довмонт от жизни никак не ждал. Он на мгновение смешался, нахмурился, с ненавистью процедил: «Все равно ты смерд и подохнешь смердом», – вытянул из ножен кинжал с золотой насечкой и пошире расставил полусогнутые ноги, принимая боевую стойку.
Марек кинулся на него взбесившейся кошкой, и они закружились на свободном от статуй пространстве в центре зала. Обоих пошатывало: один больной, другой избитый, существенного преимущества ни у кого из них не было. Лезвия вспыхивали в ровном голубоватом свете магических ламп. На полу стали появляться алые кляксы, их становилось все больше, под ногами у дерущихся они размазывались, пачкая плиты. И Марек, и Довмонт дышали хрипло и тяжело.
– Остановите их! – попросила Дафна, повернувшись к Шельн. – Скажите троллям, чтобы их разняли, они же убьют друг друга!
– Вот и славно, – та безмятежно улыбнулась, словно стояла посреди халедского пляжа, подставив лицо горячим и ласковым солнечным лучам. – Я давно мечтала прикончить это сиятельное дрянцо норг Рофенси. Как он мне досаждал, когда мы ездили за ним в чаролесье, – это было нечто из ряда вон! Еще и жалобу на нас с Раймутом накатал в благодарность за свое спасение. А против твоего Марека у меня нет ничего личного, и я нахожу его симпатичным, но его смерть огорчит моего врага, поэтому дело того стоит.
– Это же не по-человечески! – беспомощно возразила Дафна, с нарастающим ужасом глядя на дуэлянтов. Те истекали кровью и шатались, как пьяные, вот-вот упадут, но кинжалов из рук не выпускали.
– Вы, люди, почему-то всегда настаиваете, чтобы все остальные вели себя с вами по-человечески, – с философским спокойствием заметила Лунная Мгла. – Можно подумать, от вас кто-то требует, чтобы вы вели себя как гномы, или как тролли, или как дриады! Вас послушать – все-то должны под вас подстраиваться. Посмотри на этих двух паршивцев, которые на три четверти люди, на четверть эльфы: они сейчас ведут себя, как дикие животные, и если их начнут разнимать, им это совсем не понравится.
– Я думала, вы человек, – произнесла Дафна чужим слабеющим голосом, глядя, как Марек и Довмонт, израненные, оседают на пол.
Марека хватило на еще один последний рывок, и он всадил вороненый нож под ребра Рофенси, а потом упал рядом с захрипевшим противником.
Освободившись от оцепенения, Дафна бросилась к нему: надо перевязать раны и поскорее найти лекаря.
Он был в сознании, даже попытался улыбнуться ей – наверное, по-мальчишески гордился своей победой, а Довмонт затих, его голубые глаза мертво поблескивали из-под прикрытых век, отражая свет ламп.
– Дайте мне, пожалуйста, ваш шарф, – попросила Дафна, взглянув на Шельн. – И позовите сюда кого-нибудь. Вы же раньше хорошо к нему относились!
– Не дам и не позову. Он истечет кровью… Очень недурственно, Гил будет опечален, когда об этом узнает. Темные эльфы истребили весь мой клан – мы, видишь ли, ими питались, а им это не нравилось. Гилаэртис не захотел с этим мириться, он всегда таким был – не желал мириться с тем, что ему не по нраву. Затеял против нас самую настоящую войну, и в результате я осталась одна. Что ж, надеюсь, смерть Марека принесет ему боль и тоску, или хотя бы въедливую, как запах краски, печаль на несколько дней, или, за неимением лучшего, на некоторое время испортит ему настроение. Если увидишь Гила, скажи, что это гостинец от последней из клана Тхаориэнго. Я хоть на грош, но отыгралась! Идемте, мальчики.
Покачивая бедрами, Шельн пошла к выходу из зала. Тролли в черной клепаной коже, грузные, но ловкие, повалили за ней.
– Она ифлайгри, – сдавленным голосом объяснил Марек. – А, ты же не знала… Если что, иди к моим родителям, будешь жить у них. Скажи, что я так захотел, но они и сами это предложат, они всегда тебя любили.
Его рубашка, превратившаяся в лохмотья, насквозь пропиталась кровью – все мокрое, липкое, багровое. Даже не понять, откуда течет. Ранений несколько, руки тоже в порезах.
Подобрав валявшийся на полу кинжал Довмонта, Дафна надрезала и оторвала подол своего платья. Самый низ испачкан, а то, что повыше, годится на бинты.
– Сможешь чуть-чуть приподняться, чтобы я перевязала?
Не смог. То ли это оказалось слишком больно, то ли сил не хватило.
Чтобы унять кровотечение, нужно прижать поврежденный сосуд… Но как это сделать, если пострадавший сплошь исполосован?
– Так хотелось еще раз побывать в чаролесье… Там красиво. Не унывай, ладно? И скажи маме с папой, что я за все, что было не так, прошу у них прощения.
– Ты сам об этом скажешь.
Дафна завернула остатки его рубашки и попыталась зажать раны. Марек морщился, но терпел. Ткань быстро намокала. Он прикрыл глаза.
– Только не засыпай, слышишь? Тебе сейчас нельзя спать.
Загнутые эльфийские ресницы дрогнули, он попытался что-то сказать в ответ, но сил не хватило. На нее накатило отчаяние, граничащее с тошнотой.
– Марек, очнись, не спи! Ты ведь победил его! И в своем чаролесье обязательно еще побываешь… Только не спи сейчас, пожалуйста, хорошо?
Кто-то взял ее за плечи и мягко отодвинул в сторону.
– Позвольте мне, – золотоволосый эльф был перемазан кровью не хуже Марека, но Дафна все-таки узнала Рианиса, которого видела в Кайне на празднике Равноденствия. – Я лекарь, у меня это лучше получится.
Она отползла, села на пол у подножия ближайшей статуи, прислонилась к постаменту. Мрамор был холодный и гладкий.

Выжил ли Рик – это было главное, что беспокоило Раймута Креуха. Гилаэртис отправил свои отряды на захват стратегически важных точек в Траэмоне, и где-то там находится Энгреан-Рик. Учитывая, что роэндолцы вряд ли останутся в стороне… Раймут хранил угрюмое молчание и ждал известий, гоня прочь лишние мысли. Не хотелось думать о том, что в этой жизни их с Энгреаном разговор может и не состояться.
Краем уха он услышал, как Архицельс обхаживает Гилаэртиса:
– …Я готов присягнуть вам и смогу обеспечить лояльность подчиненных мне магов…
– А как же ваши обязательства перед Роэндолом? – с прохладцей осведомился повелитель темных эльфов.
– Я всегда превыше всего ставил интересы траэмонской короны, других обязательств у меня нет. К тому же теперь, когда пророчество сбылось, бессмысленно, да и опасно ему противодействовать.
– Пророчество? О чем вы?
– Я узнал о нем недавно, ваше величество, заинтересованная сторона хранила его в глубочайшем секрете. Собственно говоря, если бы я был посвящен в курс дела раньше, уж я бы постарался с вами встретиться, чтобы обсудить этот вопрос.
«Угодничаешь», – желчно отметил Креух.
– Во время последней полуофициальной встречи роэндолцы признались, что на то достопамятное преступление против вашего народа их толкнуло предсказание: однажды темный эльф станет королем Траэмонским, после этого многое изменится, и настанут новые времена. Следует добавить, что в пророчестве не был точно указан пол венценосной особы. Поскольку в нашей стране издревле не водилось королей, это было истолковано так, что темная эльфийка займет место королевы, и они сотворили то проклятье, поразившее ваших женщин. Вы до сих пор не знали о том, что подвигло их на этот шаг? Тогда примите сию информацию в знак моей готовности служить королю и королевству Траэмонскому.
«Сволочи, – с горечью подумал Раймут Креух. – Ну, сволочи… Они, видите ли, перемены предотвращали, и поэтому моя Ольда должна была умереть, не дожив до тридцати пяти лет!»

Дафна не видела, как Элше из мерцающего вихря превратилась обратно в девушку. Пропустила самое интересное, но тогда ей было не до интересного.
Рианис возился с Мареком, а она сидела на полу около статуи, обессилевшая и оцепеневшая, и сама себе казалась мраморной. Потом Марека подняли и унесли, кто-то объяснил: «К порталу». Один из эльфов дал ей глотнуть из своей фляжки. Напиток был похож на пряное вино, но не опьянял, а согревал и возвращал силы.
До своих покоев она дошла без посторонней помощи. По дороге к ней прибилась служанка по имени Жервеза, до полусмерти перепуганная. Дверь была заперта и опечатана, замок врезали новый. Вероятно, по приказу дяди Анемподиста.
Когда в коридоре появились сильварийцы, служанка обмерла от страха, а Дафна, нимало не растерявшись, попросила выбить дверь – для них ведь это минутное дело.
Эльф изобразил галантную улыбочку, дверь сама собой содрогнулась и выплюнула замок на пол. Дафна как ни в чем не бывало вежливо поблагодарила: после всего, что сегодня произошло, пижонскими штучками ее не смутишь. Такое впечатление, что эльфу после этого захотелось остаться и продолжить знакомство, но его окликнули товарищи, и он убежал, не забыв грациозно раскланяться.
– Барышня, он сюда вернется и по ребеночку нам сделает, – страшным шепотом посулила Жервеза. – Вот увидите, все темные эльфы такие!
В комнатах все вверх дном. Видимо, был обыск. Дафна зашла в ванную с синими рыбами и парусниками на изразцах. Вода течет тонкой струйкой, зато есть кусок мыла, пахнущий медом, – наконец-то можно умыться.
Потом среди разбросанных по полу вещей нашла не слишком мятое платье с пышными прорезными рукавами и шнуровкой на спине, с помощью служанки переоделась. Покореженный кринолин никуда не годился, но в такой день можно и без него. Попросив Жервезу прибраться, она отправилась в королевские покои.
Боевые действия то ли закончились, то ли куда-то переместились, и обитатели дворца повыползали из своих укрытий, но никто не понимал, что происходит. Иные смотрели на Дафну с оторопью, как на воскресшую покойницу. Другие – в замешательстве, словно прикидывая, что будет лучше: поприветствовать ближайшую подругу ее величества или проигнорировать племянницу свергнутого консорта.
Элше была в своей опочивальне. Как и предполагала Шельн, она изменилась: бледная кожа налилась здоровой белизной топленого молока, на щеках впервые появился нежный румянец, а светлые волосы, с которых сошла вся краска, стали гуще и приобрели шелковистый блеск. Все это Дафна заметила, когда сумела протиснуться к ней поближе.
Сюда набилась целая толпа эльфов и высокопоставленных придворных, Гилаэртис тоже был здесь. Они с Элше стояли за порогом сокровищницы.
– Та?.. – спрашивала королева. – Или эта?..
– Нет, ваше величество, корона консорта мне ни к чему. Вот та, что нужна мне, – повелитель темных эльфов указал на легкий серебряный венец, задвинутый в угол предпоследней полки, простой и невзрачный по сравнению с другими.
– Правильный выбор, – важно кивнул Архицельс. – Это корона для короля Траэмонского.
Элшериер взяла ее и надела Гилаэртису на голову, привстав на цыпочках. Придворные начали отвешивать церемонные поклоны, Дафна тоже присела в реверансе.
– Наконец-то я избавилась от этой гадости – номинальной власти, – счастливо вздохнула Элше, когда подруги остались одни. – Никаких больше совещаний и заседаний, на которых я должна присутствовать, как почетное бревно, никаких «да» и «нет» по подсказке советников, ответственных за мою точку зрения! И сегодня вечером я не отойду ко сну с соблюдением всех положенных формальностей, а просто выпью какао с молоком и с миндальным печеньем и потом заберусь в постель. До чего хорошо…
Так она и сделала, с удовольствием указав на дверь ревнителям традиций. Придворные, и без того изрядно запуганные, ретировались, не дожидаясь, когда их вытолкают взашей эльфы, которым Гилаэртис поручил охранять королеву.
На другой день Дафна узнала, что с семьей Ластипов все в порядке: те укрылись от непогоды у своих знакомых до того, как на Траэмон обрушилась буря Черного камня. Заодно сообщила им, что Марек жив, но ранен, и его забрал на лечение сильварийский лекарь.
Элше просила ее остаться во дворце, и к вечеру она туда вернулась. Ее комнаты уже привели в порядок.
– Что будет с моим дядей, ваше величество?
– Полагаю, то, чего он заслужил.
Небольшая серебряная корона, давшая Гилаэртису неограниченную власть над королевством Траэмонским, соединялась филигранными перемычками с сапфировым обручем повелителя темных эльфов. Из двух венцов получился один – сильварийские мастера постарались или какая-то магия? Надо будет спросить потом у Элше, но сейчас Дафну больше интересовал вопрос насчет дальнейшей судьбы злополучного родственника.
– Он же не сознавал, что делает. Его бедная душа утонула в океане чужих снов, и он целиком находился во власти странных наваждений. Взять хотя бы его дикий проект насчет лекарств, разве можно в здравом уме до такого додуматься?
– Он сознавал достаточно, чтобы остановиться, – возразил эльф. – Впрочем, после бури он окончательно свихнулся, и я не вижу смысла в том, чтобы казнить беспомощного умалишенного. Могу подарить его вам – при условии, что он будет сидеть взаперти под надзором и не сбежит. Вы теперь графиня норг Парлут. Если желаете, обеспечьте ему пожизненную изоляцию в одном из своих имений.
– Ваше величество, я не графиня. По закону я не могу унаследовать дворянский титул, а дядя и вовсе лишил меня всего, вы же слышали.
– Графиня, титул к вам переходит не по закону, а королевским указом. Что касается земель и прочего, три четверти имущества будет конфисковано на покрытие ущерба после бури, но у вас останется достаточно. Можете сами выбрать, что из имений и недвижимости вам больше нравится.
Дафна поблагодарила, как положено, а потом, грустно посмотрев на их величества, попросила:
– Пожалуйста, пока можно, не говорите никому о том, что я графиня норг Парлут. У меня и раньше были проблемы из-за моего положения, а теперь станет еще хуже. Предприимчивые кавалеры, которые ухаживают за тобой, а сами просчитывают в уме, какие с этого будут выгоды… И неприятно, и унизительно.
– Пошли их всех к ограм и закрути любовь с кем-нибудь из эльфов, – состроив хитрую рожицу, предложила Элше. – Не пожалеешь.
– Если вы так хотите, сохраним пока ваш титул в секрете, – улыбнулся Гилаэртис. – Тоже позволю себе дать вам один совет: убейте кого-нибудь, если получите для того подходящий повод.
– То есть как?.. – от растерянности Дафна даже не прибавила «ваше величество».
– Вспомните, как вас с Мареком поймали на Песчаных Мельницах. У вас было превосходное магическое оружие, но не хватило духу им воспользоваться. Вам надо научиться убивать. Будь вы одним из моих эльфов, я бы вынудил вас это сделать, а так – настоятельно рекомендую.
– Ваше величество, я, вообще-то, девица… – все еще испытывая оторопь, брякнула Дафна.
Вышло глупо и двусмысленно, сама почувствовала, но сильвариец, хвала богам, не стал насмехаться.
– У эльфов мальчики и девочки получают одинаковое воспитание. Люди нередко останавливаются на чем-то одном и отбрасывают остальное, но почему, интересно, нельзя совместить и то, и другое, и третье, и десятое? Спрашивать об этом бесполезно, внятного ответа не получишь.
Дафна решила, что он в чем-то прав, хотя следовать его совету не собиралась. И без того в голову постоянно лезет всякая жуть: шуршащий древесный хоровод вокруг побелевших от ужаса благобожцев, растерзанный косматыми ветвями окровавленный парень, трупы зашибленных и захлебнувшихся на улицах Траэмона, гротескный поединок Марека и Довмонта – шатающихся, измученных, но озверевших от ненависти… Хорошо еще, все это не снилось ей в ночных кошмарах, зато днем вспоминалось к месту и не к месту, и тогда она молилась про себя Радане-Матери.
Может быть, пойти в монахини? Об этом надо подумать. Дафна не любила принимать решения сгоряча.
Еще она вызволила из тюрьмы Хиби. Предложила ей место своей компаньонки, у графини ведь должны быть приближенные.

Потолок сводчатый и вдобавок многоярусный: за первым ажурным куполом просвечивает второй, а дальше еще и третий, и, кажется, четвертый… Прихотливо сложное и чарующе гармоничное переплетение то ли резных кружев из светлой древесины кремового оттенка, то ли живых ветвей – не поймешь. Оттуда, сверху, проникают солнечные лучи и свешиваются на длинных стеблях грозди белых цветов, с виду похожих на черемуху, но с другим ароматом – нежным и в то же время бодрящим. Марек не знал, как называются эти цветы.
«Бесконечно милосердная Радана-Мать взяла меня в свои чертоги, несмотря на то что я много чего сделал неправильно… Но почему сюда? Я ведь умер, как воин, убив перед смертью врага, и должен быть попасть в облачные хоромы Яра-Вседержителя. Только я же не был настоящим воином – наверное, поэтому…»
Отведя взгляд от потолка, Марек увидел всю комнату целиком. Деревянные стены с чуть более темными, чем основной фон, узорами – не разобрать, роспись или инкрустация. Углы скругленные, нигде не видно ни стыков, ни швов, зато местами торчат прямо из стен цветущие ветки. Две арки, одна справа, другая слева, за ними виднеются еще комнаты, такие же светлые, сквозистые, озаренные приглушенным солнечным сиянием. Сам он лежал в ванне, по самый подбородок погруженный в теплый вязкий кисель. Рядом, на ковре весенней расцветки, сидел, подтянув колени к груди, лохматый мальчишка-эльф в штанах с камышовым узором.
– Привет, – улыбнулся Рене. – Наконец-то очнулся.
– Привет, – удивляясь слабости собственного голоса, отозвался Марек. – А я думал, я умер. Не знаешь, чем все закончилось?
Оказалось, он провалялся без сознания четыре дня. За это время сильварийцы выбили роэндолских эльфов из Траэмона («хотя их больше, по сравнению с нами они совсем не умеют драться») и заодно завладели еще тремя ингредиентами, необходимыми, чтобы снять проклятие. Прекрасно понимая, что скрывается за последней обтекаемо-эвфемистической формулировкой, Марек тем не менее пробормотал:
– Хорошо.
Если все завязано (да что там «завязано» – стянуто намертво!) таким узлом, что без жертв его никак не распутать, расплачиваться должны в первую очередь те, кто это сделал, а не Ольда Креух и не Иола, которую взяли из приюта мама с папой.
– Нельзя как-нибудь выяснить, что с моими родителями?
– Они не пострадали. Мы знали, что ты об этом спросишь.
Гвардия короны и регулярные войска присягнули на верность королю Траэмонскому. «Оздоровительный» закон Анемподиста норг Парлута уже отменили. В столице идут восстановительные работы после урагана, а когда они закончатся, будет большой праздник в честь королевской свадьбы и официальной коронации Гилаэртиса (хотя настоящая коронация состоялась в первый же день), но неинициированных туда не пустят.
– Мы будем праздновать здесь, – состроив грустную и в то же время озорную гримасу, сообщил Рене. – Тоже гулянку устроим.
– А почему не пустят? – спросил Марек, испытывая от обилия информации нарастающее головокружение.
– Старшие так решили. На всякий случай, чтобы нас не захватили в заложники или не поубивали. Там ведь соберется тьма народа, иностранные гости, а после официальной части – угощение и бал-маскарад. Ничего, у нас тоже будет весело, вот увидишь!
– Так я, наверное, так долго здесь не задержусь, – голова кружилась все сильнее, он даже прикрыл глаза, чтобы не позволить комнате превратиться в карусель. – Гилаэртис сказал, что меня заставлять не будут.
– Ага, только тебе еще месяца полтора лечиться.
– Почему так долго? И почему я такой слабый, я же и раньше терял кровь, когда был у вас в Сильварии, а на следующий день все в порядке…
– Это из-за отравы. Лезвие ножа, которым тебя исполосовали, было смазано медленнодействующим ядом.
– Скотина Рофенси, – с чувством прошептал Марек.
– Скотина, – согласился Рене. – Я его видел. Ты останешься здесь, пока вся отрава из тебя не выйдет. Не бойся, все будет хорошо. Чтобы мой папа – и кого-то не вылечил!
– Надо узнать, не поранилась ли Дафна. Она этим ножом кусок от платья отрезала, когда хотела меня перебинтовать.
– С ней все в порядке.
Марек улыбнулся, несмотря на скверное самочувствие.
– Этот дом построили или вырастили?
– Вырастили. Это один из наших замков, тут сильная защита, никто чужой не проберется. «Я опять здесь и опять могу поговорить с Рене. Лишь бы это не оказалось сном».
Он провалился в беспамятство прямо посреди разговора, но, когда пришел в себя в следующий раз, голова кружилась меньше. Дня через два он уже не ощущал недомогания, однако из ванны с густым темно-розовым «киселем», постепенно вытягивающим яд, его не выпускали, а выбраться самостоятельно он не мог из-за наложенного Рианисом заклятья. Рене кормил его с ложки бульоном, поил травяным чаем. Десны отчаянно чесались – резались новые зубы взамен выбитых благобожцами.
Рианис подолгу пропадал в Траэмоне, но своих пациентов навещал каждый день. Марек поблагодарил его за маму, в ответ сильварийский лекарь скорчил театрально-насмешливую мину, как будто хотел сказать: «Слишком трогательная сцена, увольте!» – а потом серьезным тоном добавил:
– Ты можешь и даже должен оказать нам ответную любезность. Смена власти редко обходится без репрессий, вот и мы не собираемся отступать от добрых традиций, но нам нужны благовидные предлоги, чтобы в результате этих мероприятий репутация короля не пострадала в глазах траэмонцев, а наоборот. Понимаешь ведь такие вещи, не маленький? Когда вернешься домой, посоветуй отцу подать в суд на людей Парлута за вымогательство. Мы получим предлог, а он – свои деньги, и всем будет хорошо.
– Если эти сволочи не сбежали.
– Главное, уговори его это сделать, остальное не твоя забота.
– Извините, если можно, у меня к вам просьба… – смущенно глядя снизу вверх на эльфа, пробормотал Марек. Долго собирался заговорить на эту тему и наконец все-таки решился.
– Если насчет погулять – можешь не продолжать.
– Нет, другое. Вы, наверное, умеете готовить приворотные зелья… Мне очень нужно, честное слово…
Рианис присел возле низкого закругленного края ванны, заглянул ему в глаза.
– По шее ты у меня получишь, а не приворотное зелье, – это было сказано негромко, но таким тоном, что сомневаться не приходилось: обещанное «по шее» будет крайне болезненным, дешево не отделаешься. – Как только выздоровеешь. Уметь-то умею, но такими вещами не занимаюсь. Ты эльф, и если тебе кто-то нравится, надо очаровывать, заинтересовывать, соблазнять, а не подсовывать вместо этого дрянное пойло. До чего вас все-таки портит человеческое воспитание…
– Я не это имел в виду… – Марек еще больше смутился и покраснел, уши стали, как два факела. – То есть это, но не так, вы неправильно поняли. Это меня надо приворожить.
Кажется, ему удалось удивить Рианиса. Тот уже без издевки, скорее с оттенком озадаченного любопытства поинтересовался:
– К кому?
– К моей невесте.
– Я знаю твою невесту, славная девушка. Привораживать-то зачем?
– Я всего два раза смог увидеть ее по-настоящему…
Как все это объяснить, если он сам до сих пор не разобрался, в чем дело? Почему его влекло к Сабине, которую интересовала прежде всего практическая сторона – деньги на повседневные нужды и обеспеченная «жизнь как у всех» в перспективе? К самовлюбленной Пиаме Флорансе, помешанной на «харче» и устроившей ему групповую экзекуцию, когда он отказался играть в ее игру? К Шельн, которая могла помочь, когда он умирал, но вместо этого спокойно ушла, покачивая бедрами и чуть ли не насвистывая какой-то модный мотивчик? Почему у него не вызывает похожего влечения Дафна, которая в сто раз лучше их всех? В Каине, когда Лунная Мгла пригласила ее на танец, она показалась ему красивой, и то же самое произошло на Песчаных Мельницах, когда она подбежала к мосту через овраг, и хотелось бы ему всегда ее такой видеть… Иначе, подозревал Марек, он и дальше будет раз за разом влюбляться в тех, кто вроде Пиамы Флорансы или Шельн, и его личная жизнь превратится в сплошную цепочку предательств и разочарований, иногда болезненных, иногда не очень, но ничего хорошего из этого точно не выйдет.
Он беспомощно пытался подобрать слова, чтобы высказать эти соображения вслух. Слова разбегались и прятались, как рассыпавшиеся бусины.
Рианис понимающе усмехнулся.
– Будет лучше, если ты как-нибудь определишься со своим отношением к Дафне без приворотов. Имей в виду, она взрослее тебя, люди взрослеют раньше эльфов. Ты сейчас похож на эскиз с путаницей линий – одни прорисованы отчетливо, другие едва намечены, и о том, что получится в дальнейшем, судить не время. Если еще и приворотного зелья хлебнешь, добром это не кончится. Куда тебе, вообще, торопиться?
Уже направляясь к арке – его ждали другие раненые, – лекарь оглянулся и подмигнул:
– А насчет шеи забудь.
«Он прав, приворот – не то. Вот поправлюсь, увижусь с Дафной и тогда пойму, просто друзья мы с ней или что-то еще. И если это любовь, то какая. В эльфийском около тридцати слов для обозначения разных видов любви, даже, кажется, больше… Попрошу Рене принести словарь, у них наверняка есть. Первым делом надо подобрать точное слово для наших с Дафной отношений».
Словарь нашелся, карманного формата, но толстый, в потрепанном кожаном переплете с травяным тиснением.
– Когда поправишься, останешься с нами? – спросил Рене, устраиваясь, как обычно, на ковре возле ванны с целебным «киселем». – Теперь будут новые правила, и мы сможем раз в полгода встречаться с близкими. Я наконец-то маму увижу… Оставайся.
– Не сейчас. Я сначала должен хоть немного пожить дома, родителям нужна будет моя помощь. Наверное, вернусь сюда осенью.

Шевалье норг Креух собирался на королевском торжестве напиться вдрызг. Халява, как говорят гоблины, бывает не каждый день, и к тому же что ему еще остается?
Имел место разговор с Энгреаном-Риком. Даже два разговора, оба раза беседовали по нескольку часов кряду, и как будто их отношения чуть-чуть потеплели, если только Раймут не поддался искушению принять желаемое за действительное. Все равно не сказать, чтобы появилось взаимопонимание.
Во-первых, сын за прошедшие годы изменился до неузнаваемости. Это больше не Рик. Во-вторых, их воспоминания о прежней жизни до того различаются, что можно подумать, будто речь идет о совершенно разных событиях. Точнее, если взять самую основу, помнят-то они одно и то же, но словно смотрят сквозь по-разному окрашенные стекла или даже обладают принципиально разными органами восприятия. Энгреан, кстати, признался, что в день своего исчезновения нарочно снял обереги – «не мог больше все это терпеть». То есть и похищения, как такового, не было, и не эльфы виноваты в том, что семейная идиллия Креухов рассеялась, как мираж. Но ведь прошлого не воротишь и не переделаешь.
«Ювентраэмонстрах» официально объявил о прекращении своей деятельности. Бывшие выездные инспектора нарасхват – и туда, и сюда зовут на службу, Креух уже получил больше дюжины приглашений. В том числе ему предложили стать личным телохранителем ее величества. Вот это в самый раз, привязался он к девчонке. Сегодня он нарежется до полной кондиции, завтра протрезвеет, а послезавтра сообщит его величеству Гилу о своем согласии и приступит к новой работе.
Он уже залил, сколько требовалось, чтобы самую малость подобреть, когда около фонтана с розовыми шариками-светляками его окликнули:
– Господин инспектор!
– Не инспектор я больше, морда твоя бесстыжая, – возразил шевалье. – Прикрыли лавочку.
– Так жизня-то все равно продолжается!
Мугор был в камзоле дикой расцветки – судя по всему, сам разрисовал однотонную ткань масляной краской разных оттенков – и сдвинутой на лоб маске ежа. От него пахло крепким кофе.
– Положим, она продолжается, – бросив взгляд по сторонам и поманив полугоблина в тень раскидистого дуба, проворчал Креух. – Но за каким огром ты здесь болтаешься, вместо того чтобы купить билет на пароход и уплыть в дальние страны? Если, конечно, хочешь, чтобы она и дальше продолжалась…
– Да я дружбанов хотел повидать – Марека, Дафну… Еще кое-кого, не буду говорить… Не знаете, где Марек?
– Его ножом отравленным порезали, и лекарь сказал, что не отпустит его, пока до конца не вылечит.
– Падлы, – сочувственно заметил Мугор. – А Дафну я издали видел, но за ней там сразу двое эльфов ухлестывают, и я не стал подходить. Еще побьют. Гоблин, мол, и все такое.
– Правильно сделал. Монетку-то ты мне так и не отдал, вот и держись от эльфов подальше.
– Какую монетку? – удивился Мугор.
– Которую в тюрьме у меня выпросил. Не помнишь, чем клялся, что вернешь?
– Нет…
– А ты припомни, – нехорошо ухмыльнулся Креух и после, понизив голос, добавил: – О ней  забудь. Разжуй и проглоти свой длинный гоблинский язык, если скажешь кому хоть полслова – тебя прихлопнут, как муху. Да если даже не скажешь, но Гил каким-то образом об этом факте узнает, все равно убьют, поэтому плыви-ка ты в заморские страны, чем скорее, тем лучше.
– Но ведь она сама… И я ничего плохого, она осталась довольна… У эльфов, сами знаете, нравы распущенные, поэтому чего особенного… Она же тогда еще не была замужем за этим сильварийским кошмаром… – последнюю фразу Мугор прошептал чуть слышно, затравленно зыркая по сторонам.
– Ты гоблин, – вздохнул бывший инспектор. – Если бы у нее что-то в этом роде произошло, допустим, с Мареком или с кем-то из людей, Гил бы рукой махнул, но вся соль в том, что ты гоблин. Если не знаешь, у эльфов нет такого понятия, как порядочность, – это наше, человеческое. У них вместо этого гармония, улавливаешь? Гил наказал Довмонта норг Рофенси, потому что поганец-граф не отвечал его представлениям о гармонии, это для примера. Если Гил поил ее тийгасэ и проникал в ее мысли, а с него вполне даже станется, он уже все знает. Интимная связь с гоблином – это, по-ихнему, негармонично, поэтому гоблина уничтожат, как смахивают пылинку со стола или вычеркивают диссонирующую строчку из стихотворения. Это же эльфы. Так что покупай билет на пароход и сматывайся отсюда, пока цел.
– В этой стране никогда не будет равенства, – шмыгнув носом, подавленно подытожил Мугор. – И правда за море уеду… Стану там основоположником нового направления в искусстве.
– Деньги-то на билет есть?
– Не-а… Предложу капитану услуги оформителя – фальшборт там разрисовать, каюты украсить… Как думаете, проканает?
– Держи. – Креух протянул ему пухлый бумажник.
– Благодарствую, – Мугор снова шмыгнул носом.
– Послушай доброго совета, рви когти прямо сейчас. По железной дороге до Хавдага – и сразу в порт, понял? И маску на рожу надвинь, чтобы не узнали ненароком.
Жалобно посмотрев на инспектора, полугоблин побрел по аллее, озаренной плавающими в воздухе цветными фонариками, но спрятать лицо под ежовой маской не успел.
– Мугор!
Веселая компания, вроде бы люди… Во всяком случае, присущего сильварийцам хищного изящества в их движениях не наблюдалось. Двое юношей, несмотря на маскарадные костюмы, показались Креуху смутно знакомыми. Да это, никак, бывшие соседи по камере…
– Мое почтение! – полугоблин отвесил старым приятелям утрированный поклон. – Гуляете, что ли?
– Харчимся мы тут! – сверкнув глазами из-под блестящей полумаски, ответила высокая барышня, наряженная русалкой, в парике из зеленой фольги. – Уже четыре захода сделали! Говорят, вон там, за Страусиным фонтаном, выставили какие-то особенные воздушные пирожные по эльфийскому рецепту, и мы собираемся все это схарчить. Пошли с нами?
– Пошли, – покладисто согласился Мугор. – Хоть повеселимся, а то грустно как-то.
«Тьфу ты, бестолочь», – расстроенно выругался ему вслед Раймут Креух.
Возбужденно переговариваясь, Сотрапезники обогнули чешуйчатую каменную вазу и исчезли за поворотом аллеи.
Помрачневший Раймут подошел к ближайшему столу посреди лужайки, налил себе крепкого белого вина. Кто-то полузнакомый поздравил его с дворянским титулом и предложил за это выпить. Уже после Креух напряг затуманенную алкоголем память и вспомнил, кто это был: господин директор центральной королевской тюрьмы. Ну-ну.
А потом смазливый парень с раскосыми глазами, представившийся, как виконт норг Монгерди, привязался с обвинениями: Креух-де скормил ограм его будущую карьеру. Высшей аристократией Королевства Траэмонского станут теперь сильварийские эльфы – сыновья тех прачек и поломоек, которые не смогли заплатить за страховку, а то и сами продали своих детей Гилаэртису. Прежнюю знать оттеснят на второй план, и ему, виконту, нынче никак нельзя рассчитывать на блестящие перспективы.
– Попроситесь в Сильварию, ежели охота, – огрызнулся Креух, прекрасно понимая, что собеседник скорее всего не ошибается в прогнозах.
Вспомнил он этого субчика. Один из спасенных клиентов. В свое время был рад-радешенек, когда за ним, как бог из машины, явился инспектор «Ювентраэмонстраха», аж плакал от счастья и клялся, что до конца жизни будет благодарен, а теперь, вишь ты, претензии предъявляет.
– Уже поздно. Мне двадцать восемь лет, я никогда не стану эльфом. Знаете, так называемый шевалье, кто вы, вместе с вашей гребаной страховой компанией? Знаете, кто?..
После этих слов, произнесенных угрожающим свистящим шепотом, он попытался оскорбить Креуха действием, но не преуспел. Силенки не те. Инспектор схватил его за руки, виконт начал вырываться. Они опрокинули стол, но потом их растащили. Креух этому только обрадовался, он не хотел драться.
Отправился в глубь парка, подальше от аллей и освещенных площадок, прихватив с собой упавшую на землю, но уцелевшую бутылку. Пить хорошее вино можно и из горлышка, не графья… Гм, зато – шевалье.
– Раймут! – вкрадчиво окликнули его из тени под деревьями.
Женщина, с головы до пят закутанная в серые грежейские кружева. Лицо спрятано под маской в виде бабочки «павлиний глаз».
– Сука ты, Мгла, – грустно сказал бывший инспектор. – Марека чуть не угробила. За что?
– Раймут, не ругайся. Я специально тебя искала, чтобы попрощаться. Давай расстанемся добрыми друзьями. И Марека я не трогала, его ранил Довмонт норг Рофенси.
– А кто этих щенков стравил?
– Сами сцепились. Я была случайным свидетелем.
– А то ты кровотечение останавливать не умеешь!
– Раймут, ты никогда не понимал, что такое месть, и не умел мстить по-настоящему.
– Ну и слава Яру, – буркнул Креух, прикладываясь к бутылке.
Ликер, огры гребаные. Дамская гадость. Подобрал, не взглянув на этикетку.
– Ладно, Раймут, я ведь не ссориться пришла, а сказать «до свидания». В этой стране скоро многое станет иначе… Эх, знала бы я, как все сложится, свернула бы шейку Элшериер, когда она в двух шагах от меня стояла, вот как ты сейчас.
– Королеву не трожь. На пушечный выстрел к ней не приближайся. Там буду я, поняла? Дружба дружбой, а служба службой.
– Раймут, ну, перестань! Я же о том, что я упустила момент, когда еще можно было все изменить, а теперь Гил захапал королевскую корону, и больше нет смысла убивать ее величество. Произошла смена власти и смена целой эпохи, разве ты не понимаешь? Королева Траэмонская рано или поздно умрет. Если Гил пожелает от нее избавиться, это случится рано, если он к ней привяжется, она проживет достаточно долго. Эльфы дорожат своими привязанностями – для них это словно пригоршня драгоценностей, дивных, редкостных и неповторимых. Потери причиняют им боль, схожую с осенним ненастьем. Не мог этот размазня Довмонт пропороть ему печенку или сердце! Досадно, хоть локти кусай… Не хмурься, Раймут, заметано. Лет через сорок-пятьдесят человеческая женщина Элшериер скончается от старости, и у вас на престоле останется король-эльф. Раймут, эта страна теперь принадлежит темным эльфам, все остальные проиграли. Ты все еще этого не понял?
«Второй вариант, – кривясь, но глотая сладкий ореховый ликер, подумал Креух. – В противном случае Гил не позвал бы меня в охрану к Элшериер, он же знает, на что я способен и как отношусь к порученному делу. Пожалуй, они найдут общий язык. Кому другому было бы с ней сложно, а Гил у себя в Сильварии привык приручать и воспитывать несчастных украденных подростков – глядишь, займется ее воспитанием, и через несколько лет девочка станет похожа на настоящую королеву!»
– А ты, стало быть, эмигрируешь? – спросил он вслух, отшвырнув в траву опустошенную бутылку. – Подальше от королей-эльфов и других неприятностей?
– Раймут, у меня наконец-то появилось будущее, – ему показалось, что Шельн мечтательно улыбается под своей маской. – Это так необычно и чудесно… Вот, посмотри, что у меня есть.
Сунув руку под кружевную накидку, она что-то вытащила из-за пазухи. Показала, держа на ладони: продолговатый темный предмет длиной с полпальца.
– Смотри, разве это не чудо?
– Что это? – не зафиксировав ничего необычного, поинтересовался пьяный Креух.
– Это желудь, Раймут, – пряча обратно свое сокровище, умиротворенно отозвалась Лунная Мгла. – Всего-навсего желудь.